Тетрадь в клетку

27 апреля, суббота. Утро

Привет, дневник.

Вроде так принято начинать? Понятия не имею. У меня никогда не было дневника. Так что не обессудь — пишу как умею.

Я долго не решалась. Думала — справлюсь сама. Я всегда справлялась. Мама ушла — пережила. Папа месяцами ходил по квартире как тень — пережила. Буллинг в школе, синяки, бессонные ночи — пережила.

Я научилась задвигать боль. Глубоко. Чтобы не мешало. Но это не задвигается.

То, что произошло сегодня ночью — я даже не уверена, что могу это написать.

Такого стыда и опустошения я еще не испытывала. Никогда. Даже близко. И шквал эмоций внутри настолько мощный, что я физически боюсь не справиться. Боюсь, что если не выпущу это из себя — меня просто разорвет. А выпустить некуда. Не с кем поделиться. Вот и решила завести тебя.

Мне даже стыдно начать рассказывать. Ужасно стыдно, до тошноты.

Поэтому, наверно, стоит начать со знакомства, чтобы не вываливать на тебя всю эту грязь с первой страницы. Хотя кого я обманываю — ты тетрадка, тебе все равно.

Ладно.

Итак. Я — Катя Волкова. Мне семнадцать… нет, уже восемнадцать. В среду исполнилось. С днем рождения меня, ура, фанфары, конфетти. Хотя какие, к черту, фанфары.

Я живу с папой. Трехкомнатная панелька в тихом спальном районе, из тех, где по вечерам бабушки на лавочках обсуждают чужие грехи, а по утрам кто-то обязательно выгуливает пухлого корги. Квартира досталась от папиной бабушки — небольшая, с толстенными стенами, через которые не слышно соседей. Что, поверь, огромный плюс, когда тебе хочется порыдать в три часа ночи.

У меня своя комната. Моя крепость. Здесь помещается все, что мне нужно: письменный стол, широкая кровать, шкаф и — самое главное — мой островок свободы: мольберт, краски, кисти. Тот угол комнаты, где я перестаю быть Катей-брошенкой и неудачницей и становлюсь просто собой. Эта квартира, наверное, единственное место на земле, куда мне по-настоящему хочется возвращаться.

Теперь про папу.

Папа — гений. Я не преувеличиваю. Он химик. Из тех, кто может три часа с горящими глазами объяснять тебе строение какой-нибудь молекулы, и ты почему-то слушаешь, хотя ничего не понимаешь. Раньше работал в НИИ фармакологии — занимался синтезом, разработкой лекарственных соединений, чем-то таким, что я в детстве не могла выговорить, а он объяснял мне на пальцах и конфетах. Сейчас, после переезда в этот город, преподает в местном колледже. Звучит прилично, но на деле — ему там тесно. Как льву в клетке для хомяка. Он создан для лабораторий, для исследований, для чего-то большого. А вместо этого объясняет двоечникам, почему нельзя смешивать кислоту с водой в обратном порядке. И делает вид, что ему нормально.

Папа вообще мастер делать вид, что нормально. Это у нас семейное, видимо.

Теперь про женщину, которая меня родила.

Она бросила нас, когда мне было четырнадцать. Мама всегда была яркой, экстравагантной, свободолюбивой. «Актриса», — так ее называл папа. С нежностью, с восхищением. Инфантильная, сказала бы я. Если честно, я никогда не понимала, как они вообще друг друга полюбили. Они же абсолютно разные. Вот прямо во всем. Папа — ученый, рассудительный, чертовски спокойный, тихий. Из тех людей, которые семь раз отмерят и еще три раза перепроверят. Мама — ураган: эмоции, капризы, экспрессия, вечные метания между «я тебя обожаю» и «мне нужно пространство». Но папа души в ней не чаял. Дарил подарки, терпел ее невыносимые выходки, прощал то, что прощать, наверно, не стоило. Любил так, как умеют любить только очень тихие люди — молча, безусловно, до конца. Поэтому когда она решила уйти — это был нож. Не в спину даже — прямо в сердце. Нам обоим. Нас это растоптало.

На папу было больно смотреть. Он сильно похудел, отрастил бороду, потому что ему стало все равно. Но продолжал каждое утро варить мне кашу и спрашивать: «Как дела в школе?» Как будто ничего не произошло. Как будто его мир не разрушился.

Я стала плохо спать. Много плакала. Тоже делала вид, что нормально.

В итоге папа решил: надо менять все. Мы переехали в его родной город, в эту самую квартиру. Новый город, новая жизнь, новые надежды.

Ага. Как же.

В восьмой класс я пошла в новую школу. И сказать, что меня там приняли плохо — это как сказать, что Титаник немного промок. Новенькая, тихая, странная, с мрачными рисунками в тетрадке и отсутствующим взглядом. Идеальная мишень, правда?

Были насмешки и откровенные издевательства. Были записки на парте и «случайно» пролитый сок на рюкзак. Пару раз приходилось отстаивать свои границы кулаками. Буквально. Не то чтобы я любительница подраться, просто иногда другого языка люди не понимают.

И знаешь, что самое мерзкое? Я тогда возненавидела маму еще сильнее. Потому что все это — каждая слезка, каждый синяк, каждая бессонная ночь в чужом городе — все было из-за нее. Из-за ее драгоценной «свободы».

Но хватит о грустном. Хотя кого я обманываю — тут пока весельем не пахнет.

Ладно, вот тебе луч света в этом темном царстве: Димка Котов.

Эх, Димка.

Он классный. Нет, правда — реально классный. Мой единственный друг в классе, школе, во всем мире. Ну, папа еще, конечно, но это немного другое.