Тётя Маша

Тётя Маша

Тётя Маша была гордой, сильной и независимой. Матерью-героиней, одинокой волчицей с двумя волчатами: Сашкой и Гришкой. Сашка и Гришка — с одного деревца ягодки. Оба, как один: рыженькие, веснушчатые, курносые.
Тётю Машу я знал не из новостей или газет, она была знаменитостью нашего подъезда. Не просто заочно заведовала домом, как завхоз. Инициативная тётя Маша организовывала субботники, детские утренники и даже «отвоевала» у муниципалитета ёлку в наш двор на последний Новый год.
Двор дружно любил тётю Машу, к ней прислушивались, она как бы была фундаментом нашей спокойной жизни. На её ровной спине держались не только двое сыновей-близнецов — весь дом, а может даже район держался на тёте Маше.
У неё не было мужа, никто не знал, где сейчас отец близнецов и даже как его звать. Тётя Маша загадочно отмахивалась от расспросов. Старушка-соседка качала головой и сетовала, мол, как же так, двое мальчишек, да без отца. Но Сашку и Гришку, казалось, всё устраивало. Я не знал их близко, потому что они были младше, но часто видел эту парочку во дворе, играющими вместе в мяч.
На самом деле привираю. Пару раз, когда я был совсем ребёнком, мама водила меня к соседке в гости. Пока мама с тётей Машей пили на кухне чай, я гонял машинку в прихожей. Из комнаты за мной наблюдали одинаковые Сашка и Гришка, сцепившись друг с другом, как две вишенки на веточке. Они ещё не умели уверенно стоять на своих двоих. Сашка больше поддерживал брата и себя, опершись о дверной косяк.
— Та-тка, — сказал он, и я серьёзно кивнул.
— Тачка, — повторил я, показывая, как ловко умею изображать вираж, подкидывая машинку в воздух.
Я это видел в одном мультике по телевизору. Мальчишки раскрыли рты и захлопали глазами, до глубины души тронутые моим фокусом.
— Самолёт? — показал я пальцем на другую игрушку.
Сашка опустился на пол и дополз до игрушки. Мы играли с ним в виражи: он в воздухе, я на земле и наоборот. Было весело. Гришка, радостно повизгивая, наблюдал за нами со стороны.
Ещё несколько раз мы ходили в гости к тёте Маше, но потом перестали. У папы стало больше работы, мама отдала меня в подготовительный класс, и сама тоже стала уходить на смены.
Так мы и не стали близкими друзьями с Сашкой и Гришкой, и, возможно, даже больше никогда бы не заговорили друг с другом, если бы не случилось то, что раньше я видел только в фильмах.

Телевизор показал разноцветные полосы, запиликав на разные лады. На экране возник ведущий — серьёзный и немного растрёпанный. Он говорил странные слова, которых я не слышал раньше: эскалировали, мобилизовать, эвакуация. И много других. Взглянув на маму, я понял: лучше ничего не спрашивать. Стало ясно — стряслось что-то нехорошее.
Когда начало греметь, мама спрятала меня под кроватью. Я долго лежал в темноте, пол содрогался, или то дрожал я — точно не помню. Это была самая долгая ночь в моей жизни.
Потом мама вернулась и отвела меня в ванную. Там уже всё было по-другому: лежал плед, стояли бутылки с водой и хлеб в пластиковых пакетах. Аптечка пряталась под раковиной. Сменная одежда лежала в сумке, из кармашка выглядывал краешек маминого паспорта.
— Позже мы пойдём вниз, — сообщила мама.
Вся она была какая-то замёрзшая. Губы у неё обычно были похожи цветом на две розовые клубнички, а теперь посерели, высохли в уголках. Кожа на руках покрылась заломами, словно она долго расчёсывала комариный укус. Мама присела в угол, усадила меня на плед, дала альбом для рисования и прикрыла глаза.
Снаружи снова бухнуло. Раскатистый звук пронёсся по нашему дому, пальцы мамы скрючились, когда она посмотрела на меня.
— Почему так гремит? Там гроза? — спросил я, поймав её взгляд. Мама спрятала лицо в ладонях, оставив меня без ответа.
— Где папа? — спустя время снова обратился к ней я.
Красный карандаш сломался на бумаге, рисованный человечек получил лишнюю чёрточку — в грудь его воткнулась большая зубочистка.
— Папа потом придёт, — выдавила из себя мама.
— Сюда? — странное беспокойство овладело моими руками.
Я схватил зелёный карандаш и попытался дорисовать землю под ногами человечка, но следующий хлопок погнул линию. Теперь нарисованный человечек был проткнут ещё раз — жирной зелёной стрелой.
— Не сюда, — шёпотом ответила мама. — Тётя Маша скоро придёт за нами. Мы поедем за город, к её бабушке.
— И папа будет там?
Мама молчала, стены тряслись, мне почудилось, что мир вот-вот лопнет по швам. Вместе с нашей маленькой, такой чужой теперь ванной. На мою голову упала плотная вата, только тяжёлая, как металл, и стало совсем страшно.
Папа не придёт, шептало глубокое предчувствие, пока мир распадался на пыль. Я кричал, кажется, что-то кричала и мама, трогала меня руками, притягивала к своей груди. Грохотало так сильно, что я почти оглох. А когда шум стих, мне удалось открыть глаза.
— Ой, — кажется, это сказал я, посмотрев на маму.
Потом перевёл взгляд на свои руки и синие штанишки. Всё поменялось. Мамино лицо покрылось густой белой краской, такие лица я видел у чудаковатых женщин на картинках: у них были высокие, гладкие причёски, белые лица и странная обувь из толстых дощечек.
— Это сабо, — сказал мне тогда отец. — Традиционная обувь японских гейш.
Кто такие гейши, он объяснять мне не стал, но я по лицу его понял — это таинственные и серьёзные женщины, и мне о таком ещё рано думать.
Теперь, когда белый лишил её лицо эмоций, мама тоже выглядела таинственной и серьёзной. Ресницы покрылись изморозью, которая при моргании падала мелкими хлопьями на щёки. Волосы стали седыми, как у нашего дедушки. Одежда и руки тоже покрылись пеплом. Я стал таким же.
Весь мир вокруг побледнел, будто кто-то плеснул на него из ведра белой краской. Художнику наскучило творить, и он уничтожил новорожденный мир одним небрежным движением.
Кто-то трижды сильно постучал во входную дверь. Мама сразу подскочила с места, а мне шикнула, наклонившись низко-низко, тряхнула «снежными» хлопьями волос, так что в носу защекотало.
— Сиди молча, — и прикрыла дверь ванны.
Я остался в темноте, прислушиваясь к звукам снаружи. Просеменили аккуратные шаги, скрипнула половица. Несколько секунд затишья я ощущал, как спёрло воздух у неё в горле.
— Это я! — звонко разбило воцарившуюся тишину. Щёлкнул дверной замок.
— Спасибо, Маш, — мама быстро распахнула дверь ванной и схватила меня за одну руку, а другой подхватила сумку с вещами.
С сумки осыпался налёт, и она немного приобрела свой старый, привычный цвет: синяя ткань проглядывала, как обещание новой картины, знак, что художнику не удалось полностью стереть своё творение.
— Весь дом изрешетили, п****ы!
Я широко раскрыл глаза. Никогда до того не слышал я от тёти Маши хоть одного бранного слова. Однажды я при маме произнёс слово на букву «ж» и тут же больно получил по губам. Теперь я ждал, что тётя Маша тоже получит, но мама только скрепила челюсти и промолчала.
— С пятнадцатой по тридцатую уже разъехались, остались мы с вами, Федя где-то снаружи, — продолжила тётя Маша. Мама снова кивнула и стиснула мою руку в своей так сильно, что я вскрикнул.