Тигр на закате. Том 1

Глава 13. Когда лёд начинает таять

Мы катались около двух часов. За это время я успела увидеть много чего интересного в сфере отношений этой группы.

Во-первых, Оливьера полностью поменяла мнение обо мне. Она считала, что я стала предательницей, которая бросила лучшую подругу ради парня. Но я считала, что она была не права, так как мы с ней сидели за партой, в течение двух недель, и не были даже обычными друзьями, а просто знакомыми. Но теперь, все было кончено. Она стала дружить с двумя ядовитыми розами: Сарой и Антонией, которые, в конце концов, ее подведут и бросят, что сделали со мной, после того, как я отказалась выступать с ними.

Во-вторых, Саре и Антонии не очень нравилась Оливьера. Это чувствовалось не сразу, не в словах — они были осторожны, внешне приветливы, даже подчеркнуто вежливы. Пока она была рядом, их речь звучала тепло, улыбки появлялись вовремя, а интонации не вызывали подозрений. Они кивали, поддерживали разговор, задавали вопросы с интересом, вежливо смеялись в нужных местах. Но все это было слишком правильно, слишком идеально — как выученная роль в плохо сыгранном спектакле.

Когда же Оливьера отворачивалась, чтобы поправить шарф, взглянуть на лед или просто отойти в сторону, их лица менялись. Улыбки спадали мгновенно, как будто их стерли ластиком. Взгляды становились холоднее, губы сжимались, и между ними начинался быстрый, едва слышный шепот — такой, что даже ветер не всегда успевал унести слова. Они переглядывались, моргали, чуть приподнимали брови — и все это было достаточно ясно, чтобы понять: что бы они ни говорили Оливьере вслух, внутри у них была своя история о ней.

Они не любили ее. Возможно, завидовали ее свободе, легкости, способности быть собой, не оглядываясь. Возможно, не могли простить то, как Оливьера умела входить в любую компанию так, будто всегда там была, — и, тем самым, нарушала невидимые границы, которые Сара и Антония привыкли тщательно оберегать.

Но прямо они бы ничего не сказали. Ни при ней, ни тем более при посторонних. Все оставалось между ними: в полувзглядах, неоконченном смехе, в почти невидимой отстраненности, которую Оливьера, как мне казалось, замечала, но не показывала виду. Или, может быть, просто не хотела верить в эту двуликость.

А я стояла между ними. Молчаливая свидетельница чего-то тонкого, недосказанного. И с каждым разом это «между» ощущалось все сильнее.

В третьих, я заметила, что-то слабое, напоминающее угольки жара в огне, которые разгорались, когда на них подуют, между Антонией и Диего.

Антония, как ни странно, была той, кто меньше всех это показывал, но именно в ней, я все чаще начинала замечать странную напряженность — особенно, когда рядом оказывался Диего. Она не смотрела на него слишком долго, не пыталась поймать его взгляд и никогда не заговаривала с ним первой. Но ее тело, будто, невольно выдавалось вперед, когда он говорил. Она поджимала губы, когда он шутил — особенно если смеялась Оливьера. И каждый раз, когда он обращал внимание на кого-то другого, в ее глазах что-то мерцало — быстро, почти незаметно, как отражение туч в воде: хмурое, сдержанное, но живое.

Антонии нравился Диего. Я поняла это не по словам — она бы ни за что не призналась, а по деталям. По тому, как она начинала чуть громче говорить, если он был рядом. Как бросала быстрые, как будто, случайные взгляды в его сторону, будто проверяла, заметил ли он ее существование. Как втягивала живот и поправляла шапку, когда он приближался. И особенно, как ее лицо становилось неподвижным и строгим, если он говорил с кем-то другим… особенно со мной.

Это чувство она прятала: за колкостями, за равнодушным тоном, за тяжелыми шутками, которые звучали слишком жестко, чтобы быть безобидными. Может быть, она считала, что так будет легче — никому не показывать свою уязвимость. Может быть, ей казалось, что если она сдержит эмоции, они исчезнут. Но я видела — каждый ее жест рядом с ним был слишком осторожен, слишком продуман. А за этой продуманностью всегда прячется что-то невыносимо живое.

Саре все это было неинтересно. Она относилась к Диего с тем безразличием, которое формируется в семье, когда с человеком тебя связывает не новизна, а привычка. А вот Антония… она молчала, но ее молчанее звучало больше, чем в чьих-либо словах.

***

— Ты придешь на танцы? — раздался вопрос рядом со мной.

Я оглянулась. В этот раз, Диего стоял очень близко ко мне, и спросил таким шепотом, чтобы только я могла услышать. Проверив, что никто рядом не стоит, и что вопрос был направлен только мне, я снова развернулась к нему лицом и посмотрела в его черные глаза.

Черные глаза. Некоторые говорят, что если влюбишься в человека с карими глазами, то уже никогда не сможешь забыть его — ни через месяц, ни через годы, ни даже после новых встреч и новых чувств. Но я считаю, что они не правы, в случае с цветом глаз. А может быть, все дело не в цвете, а в том, что глаза — это всегда больше, чем просто цвет. Это тень чьей-то души, отражение боли, света, тишины, о которых человек сам, возможно, даже не догадывается.

Когда я заглянула в его глаза, в эти темные, почти черные омуты, мне показалось, что я смотрю в колодец. Не обычный — нет. А в тот, старинный, каменный, на дне которого нет воды, только тишина, эхо и неведомая глубина. Я не видела своего отражения — только его. Отражение его души. Его тревогу, его сдержанность, какую-то неуверенную надежду, едва заметную, как слабый свет на границе с ночью. И еще нечто неразгаданное, то, что он не говорил вслух и, возможно, даже сам в себе не до конца понимал.

Я не знала, сколько времени прошло, пока я смотрела в его глаза. Может быть, секунда, может быть, целая вечность. Все вокруг словно рассыпалось в снег и ветер — исчезли голоса, шаги, чужое дыхание, смех. Остались только он и этот взгляд — глубокий, почти неподвижный.

И я не выдержала. Отвела глаза. Быстро, будто обожглась. Не потому, что он пугал — наоборот, оттого, что в его молчаливом внимании было слишком многое. Слишком открыто. Слишком близко. Я вдруг испугалась, что он действительно увидел меня — не как все, не на поверхности, а глубже, дальше, туда, куда я никого не пускала. А я ведь всегда думала, что хорошо умею прятаться.