Тигр на закате. Том 1

Глава 14. Танцы?

Я проводила Оливьеру до вокзала, пытаясь не говорить о Диего, чтобы не задеть ее, но сдерживать это сияние внутри, которое вызвали всего два коротких слова, не могла. Улыбаясь и пытаясь шутить, после нескольких неудачных попыток, я сдалась и пустила все плыть по медленному течению времени.

После этого мы шли молча, шаг в шаг, но словно в разных мирах. Между нами было всего несколько сантиметров, но расстояние казалось непреодолимым — как будто каждый из нас шёл по своему, чужому перрону, и поезда уходили в разные стороны.

Потом я несколько раз пыталась что-то сказать — о погоде, о занятиях, о танцах. Но слова звучали сухо, искусственно, как плохо заученные реплики в плохо поставленном спектакле. Оливьера едва кивала, не глядя в мою сторону. Она молчала не из упрямства, а будто из усталости. Или из разочарования.

Я вдруг поняла, что уже навсегда потеряла её. И не просто из-за Диего. Не из-за влюблённости, ревности или несказанных слов. А потому что что-то треснуло в самой сути нашей дружбы — тонкая, почти невидимая трещина, от которой, как от морозного узора на стекле, пошли линии дальше и дальше, пока не стало невозможно дышать рядом.

Она ничего не сказала на прощание. Просто коротко обняла меня — быстро, сдержанно, как будто из вежливости. И зашла в поезд, не оглядываясь. Я осталась на перроне, среди гулкого шума, голосов, скрежета тормозов, запаха железа и ветра. И вдруг поняла: я — будто лишённая голоса. Слова, которые хотела сказать, остались внутри и рассыпались, как стекло.

Мне вдруг стало очень грустно. Грустно не только из-за неё — а из-за того, что ничего нельзя было вернуть. Мы ведь не поссорились, не разругались, не кричали друг на друга. Мы просто разошлись. Медленно, почти незаметно, как тёплый чай остывает в кружке — и ты замечаешь это только тогда, когда он уже холоден. Я не заплакала — не потому что не могла, а потому что слёзы не казались уместными. Эта печаль была иной: взрослой, тихой, глубокой, как лёд на озере.

Поезд тронулся. Я смотрела, как окна один за другим проезжают мимо меня, как тусклый свет скользит по лицу, и на миг мне показалось, что она всё-таки посмотрит назад, улыбнётся, помашет мне рукой. Но нет. Всё уже произошло.

Когда последний вагон скрылся за поворотом, я осталась стоять — одна, посреди пустеющего перрона. И чувство грусти, тонкое, как шёлк, развернулось внутри и окутало меня с ног до головы. Оно не давило. Оно просто было — и, кажется, останется надолго.

Диего не был виноват. Он просто оказался тем, через кого всё стало видно. Через него мы обе увидели друг друга по-настоящему — и, может быть, поняли, что слишком разные. Или, наоборот, слишком одинаковые в самом сложном: в желании быть единственной.

***

Дома я была уже поздно, если считать время относительно солнца. Оно уже давно отправилось путешествовать в сторону других континентов, и его не было видно.

Я машинально сняла пальто и поставила обувь в угол, не включая свет в прихожей. Дом был тёплым и тихим, будто сам чувствовал мою усталость. Я прошла на кухню, бросила взгляд на часы — и удивилась. Было не так поздно, как я ожидала: всего лишь половина седьмого. Парадоксально — время словно замедлилось. Внутри меня прошёл целый день, целая жизнь, а стрелки, как ни в чём не бывало, ползли по кругу.

Пройдя в гостиную, я, откинувшись на диван в гостиной, закрыла глаза и замерла. Слишком много было событий сегодня, но никаких мыслей, только странное ощущение: как будто я чуть-чуть сдвинулась с места, которого никто не заметит, но из-за этого всё внутри стало другим. Будто комната осталась прежней, а я — уже нет. Вроде бы я вернулась домой, но с другого побережья. Молчание было не пустым. В нём отражались вокзалы, взгляд Диего, пустой перрон, шорох куртки Оливьеры, которой она коснулась меня в последний раз. Всё это было здесь, в этой тишине, прячущейся за звуками холодильника и глухим гудением труб. Оливьера, Сара, Антония, Диего. Оливьера, Сара, Антония, Диего... Диего... Диего... Что я могла забыть?

Открыв глаза, я посмотрела на то, что так меня беспокоило и нарушало мирную и глубокую тишину. Это были часы. Случайно бросив взгляд на циферблат, я остановилась на цифре "семь". Она почему-то притянула моё внимание — как будто не была просто отметкой времени, а чем-то большим. Строгая, уверенная, почти надменная. Цифра, в которой будто бы затаилось какое-то событие, неясное предчувствие, тревога или, наоборот, решение.

Секундная стрелка мягко двигалась по кругу, словно без всякой спешки, и это спокойствие злило меня. Как она могла быть такой равнодушной? За день всё изменилось, а она продолжала отмерять время, будто ничего не произошло. Как будто и не было вокзала, не было взгляда Оливьеры, не было Диего и этого странного чувства внутри — лёгкой дрожи, будто от холода, хотя я была в тёплом доме.

Семь. Ещё не ночь, но уже и не день. Время между. Между словами, между действиями. Между тем, что было, и тем, что будет.

Я встала и подошла к окну. С улицы доносился далёкий лай собаки и равномерный шум машин. В домах где-то, в чужих окнах загорались жёлтые прямоугольники света — чужие жизни продолжались, как если бы всё на свете было по-прежнему. А я стояла, словно внутри меня кто-то перевернул страницу, не дав дочитать предыдущую.

Семь. Я запомнила это число — не зная ещё, почему. Но сердце, кажется, уже знало.

А может быть я просто слишком суеверная? Эта мысль пришла внезапно, как лёгкий ветерок, прошедший по спине. Я даже усмехнулась — устало, без настоящей радости, просто потому, что она показалась мне почти утешительной. Может, всё это — совпадения? Может, цифра семь — это всего лишь цифра, взгляд Оливьеры — просто усталость, и голос Диего — просто голос, не несущий в себе никакого особого значения?

Я вспомнила, как бабушка когда-то говорила: «Если сердце замирает — не спорь с ним. Оно знает больше, чем ты сама». И сейчас моё сердце действительно замирало — будто перед прыжком, перед чем-то новым, перед чем-то важным. Я не знала, что это будет: боль или чудо. Или и то, и другое одновременно.