Тихая ложь

Убийство

В шесть утра Сиван разбудил телефонный звонок.

— Кто-то облил стену ядом, — услышала она голос Михаль.

— Что? — Сиван поморгала, чтобы убрать паутину сна, все еще застилавшую ее глаза.

— Вы же сами сказали, чтобы я не судила о людях по их внешности. Иногда и урод — красавец, а вот красавец как раз — урод. Как доктор Джекил и мистер Хайд.

— На что вы намекаете?

— Приходите и сами увидите! — и, не тратя времени на этикет, Михаль повесила трубку.

Сиван ничего не оставалось делать, кроме как вылезти из теплой постели и отправиться во Флорентин. Входная дверь была закрыта, кодовый замок работал. Светильники отбрасывали пятна желтого света на цветную плитку пола, новые почтовые ящики были нетронуты. Но, поднявшись на первый этаж(1), где друг напротив друга находились двери Михаль и Сола, она, наконец, увидела то, что случилось. Всю стену занимала написанная красной краской надпись «ГРЕБАНЫЙ УБИЙЦА», по обеим сторонам которой были нарисованы стрелки, указывающие вверх.

Несмотря на весь свой жизненный опыт и на тот факт, что она была далеко не робкого десятка, Сиван на мгновение почувствовала смутное беспокойство, которое человек обычно испытывает, когда чувствует, что кто-то вторгся на его территорию, словно увидела следы, оставленные вором. Кого Михаль имела в виду? Сола? Мааян? Пелега? А может быть, Мая? Сиван отнюдь не относилась к ее словам с пренебрежением. Михаль действительно замечала все. Сиван продолжала подниматься по лестнице. Розовую дверь на втором этаже украшало изображение черепа, под которым было написано «смерть!», а под дверью стояло ведро, полное красной жидкости, в которой плавали две голые пластмассовые куклы с оторванными головами. При взгляде на них Сиван вспомнилась гора игрушек в квартире Сола. Она вздрогнула, но, может быть именно ввиду исключительности увиденного, быстро пришла в себя. В этой угрозе было что-то примитивно-детское, а кроме того, она никак не могла представить себе Алазара ни педофилом, ни, тем более, убийцей. Она была абсолютно уверена, что он был совершенно безобидным человеком.

Сфотографировав надписи, Сиван осторожно постучала в розовую дверь. Если они еще спят, подумала она, нет никакой необходимости будить их. Однако за дверью немедленно послышались шаги, и она слегка приоткрылась.

— Я ужасно извиняюсь, Бат Эль, но мне надо с вами поговорить. Не волнуйтесь, все в порядке, но нам надо кое-что прояснить.

Бат Эль распахнула дверь. Она была закутана в теплый халат, а голова ее была повязана платком. За столом в кухне сидел Алазар, сжимая в руках стакан горячего чая, от которого поднимался пар.

Оба посмотрели на нее с удивлением, как дети, ожидающие того, что скажет взрослый.

— Кто-то опять написал угрозы на стенах, — сказала Сиван, глубоко вздохнув. — И на этот раз он испортил и вашу дверь тоже. В прошлый раз я попросила рабочих просто закрасить все надписи, но на этот раз не хочу больше молчать. Вы должны подать жалобу в полицию. Вы знаете, кто это мог сделать?

Алазар молча посмотрел на нее, а Бат Эль закрыла лицо ладонями.

— Я хочу вам помочь. Не паникуйте и не бойтесь. Тот, кто это сделал, за все ответит, но сначала я хочу понять, что здесь происходит.

— Будет лучше, — начала Бат Эль, но говорить ей было тяжело, и она снова перешла на отрывистый шепот. — Будет лучше, если вы позвоните Бат Хен. Она все вам расскажет.

— Бат Хен — это ваша дочь? Дайте мне ее телефон.

Сиван позвонила Бат Хен и, рассказав ей о том, что случилось, спросила:

— Мы должны побеспокоиться о том, чтобы это больше не повторилось ни с вашими родителями, и ни с кем другим. Вы знаете, кто это сделал?

— Я догадываюсь, — ответила Бат Хен, — но это могли сделать разные люди. Это не телефонный разговор. Вы сейчас там? Я могу подъехать.

— Приезжайте.

Через несколько минут Бат Хен зашла в квартиру.

— Я видела надписи, — сказала она после того, как, несмотря на эпидемию, успокаивающе положила руку на плечо отца и обняла мать. — Если ваши рабочие смогут их закрасить, я вам заплачу.

— Дело вовсе не в этом, — возразила Сиван. — Давайте оставим деньги в покое.

— А вы щедрая. Мама с папой сказали мне, что вчера вы заплатили им за такси.

Сиван вовсе не собиралась платить за такси. Просто впопыхах она совсем забыла об этом, а когда вспомнила, была уже ночь.

— Это мелочи. Гораздо важнее выяснить, кто этим занимается и не допустить повторения подобных случаев впредь.

— Вы не против, если мы пойдем к вам? — предложила Бат Хен. — Мне кажется, вы не знаете нашу историю. Пусть мама с папой отдохнут. Они и так все время под стрессом.

— Я пойду к Сиван, — сказала она родителям. — Расскажу ей, как все было. Не волнуйтесь! Сиван — адвокат, она знает, что надо делать.

Перевод ответственности за решение проблемы на «более высокую инстанцию» несколько успокоил стариков.

— Конечно, поговорите, — произнесла Бат Эль.

Сиван приготовила себе растворимый кофе, а Бат Хен попросила сварить ей крепкий черный.

— Я не хотела звонить в полицию, не посоветовавшись с вами, — начала Сиван. — Я в любом случае собираюсь это сделать, если только ваши родители сами не подадут жалобу. Мне кажется, это было бы правильнее, потому что надписи направлены против них.

— Родители рассказывали вам о моем брате Пинхасе? — спросила Бат Хен, немного помолчав.

— Они сказали только то, что он умер. Это к нему они ездили вчера? Он похоронен на кладбище Гезер?

— Нет. Там похоронены все остальные. Мама говорит, что когда Пинхасу было всего пять лет, в нем уже было что-то такое мрачное. Никто не мог сказать, что именно, но было несомненно, что что-то есть. Он был любимым ребенком и привлекательным парнем, которому всегда прощались все его шалости и выходки. Учился он хорошо, учителя любили его, ставили ему высокие оценки и всячески продвигали. Он был общительным и всегда был окружен друзьями. Когда надо, умел быть серьезным, а когда надо, мог и посмеяться. И все-таки что-то внутри него было не в порядке, что-то пошло не так: то ли разум вступил в противоречие с сердцем, то ли правда с ложью, то ли реальность — с теми выдумками, которыми он тешил себя и других. Родители наши — люди тихие. Они выросли в лагере для переселенцев возле Пардезии и поженились сразу же после Шестидневной войны. Маме тогда было всего двадцать лет, а отцу — двадцать один. Он был танкистом, а она работала в канцелярии воинской части. Эту квартиру они купили у отца Шери. В ней мы с Пинхасом и выросли. Родители спали в гостиной на раскладном диване, а мы с братом — во второй комнате. До Пинхаса у мамы было два выкидыша. Вы видели, как она выглядит? А в молодости она была совсем крошечной. Трудно поверить, что такая крошечная женщина может кого-то родить.