Тихая ложь

Рак

С августа по ноябрь, когда Сиван призывалась в армию, сестры не разлучались ни на день. Этому периоду была посвящена самая толстая пачка черно-белых снимков.

Лето 1990-го. Раннее утро. Сиван несется к берегу, стоя на покрытой пеной доске с разведенными в стороны руками. Позади нее Бамби ловит волну. Снимок сделан профессиональной камерой с телескопическим объективом. В конце пачки — Яаль и Сиван на берегу. Сиван держит в руках свою доску, ошеломленная его вниманием — она все еще помнила волнение, сдавившее ей тогда горло — а доска Бамби лежит рядом на песке. Яаль что-то объясняет ей, немного наклонив голову. Он прислоняет к ее уху большую раковину, а его мускулистая грудь пловца слегка касается ее плеча. Это он прихватил на базе фотоаппарат, спустился на берег со своей собакой, увидел их в воде и начал снимать. Сиван обратила на него внимание уже давно, но до того дня двадцатитрехлетний Яаль был для нее лишь предметом немыслимых мечтаний.

Сиван не знала, положила ли Бамби глаз на Яаля в тот же день, или это случилось несколькими месяцами позже. В любом случае до самого призыва Сиван Бамби пропустила ее вперед и позволила ей первой испытать на Яале свои чары. Может быть, она знала, что у Сиван нет никаких шансов, и она, следующая на очереди, выиграет его без борьбы, с чистой и спокойной совестью. Увы, Бамби умерла, и спросить теперь не у кого. Но Сиван была уверена, что если бы ей удалось завоевать его сердце, Бамби была бы только рада удаче своей сестры. К сожалению, события развивались не совсем так, как планировалось. Влюбленная по уши Сиван, неуклюже стараясь обратить на себя внимание Яаля, совершала ошибку за ошибкой.

В то время шла война в Персидском заливе. В воздухе повисло напряжение и неопределенность. Никто не знал, когда на Израиль начнут сыпаться ракеты и будут ли они оснащены химическими боеголовками. В кибуце герметизировали помещения и раздавали защитные комплекты, включающие противогазы и шприцы с атропином. Сиван от всего сердца надеялась, что даже если химическая атака состоится, она не затронет их кибуц. Из-за ситуации в Ираке Яаль, несмотря на то, что служба его подходила к концу, приезжал на побывку далеко не каждые выходные, и Сиван приходилось немало трудиться, чтобы узнать его расписание. Когда он все же приезжал, он обычно бывал не один, а с девушкой — которая к радости Сиван каждый раз оказывалась другой — и на многие часы запирался с ней в одном из северных зданий. Но Сиван не сдавалась. Она надевала свои лучшие наряды и как бы ненароком встречалась с ним на одной из тропинок, затевая пустые разговоры и преграждая ему путь. Однако после нескольких неудачных попыток преследования и обмена фразами, которые не находили отклика в его сердце, ей стало скучно, и она сдалась. Самым обидным был день, когда Бамби рассказала ей, что Яаль приехал на несколько часов раньше, чтобы передать им фотографии, которые он в конце-концов напечатал, и они вдвоем искали Сиван, но не нашли. Бамби сказала, что они с Яалем немного поболтали, и что она находит его совершенно сногсшибательным. У Сиван не было сил спросить Бамби, начал ли он за ней ухаживать. Она лишь сказала себе, что она не для него, и что про него надо забыть, а вскоре началась ее служба на морской базе в Хайфе.

Однажды в пятницу Рон и Айя попросили всех трех дочерей собраться в гостиной, что случалось чрезвычайно редко, и Рон объявил, что у их матери обнаружили неизлечимый рак легких и что ей осталось жить максимум три месяца. Сиван не могла понять, как такое могло случиться — ведь их мать никогда не курила, — и отец объяснил, что врачи считают, что в детстве, когда у Айи были осложнения после воспаления легких, ей сделали слишком большое количество рентгеновских снимков.

Что происходило потом, Сиван помнила смутно. Когда она должна была оставаться на базе, Бамби сообщала ей, что с мамой все в порядке — она ходит на процедуры, у нее тошнота и слабость, но она не жалуется. Приходя домой в увольнение, Сиван старалась делить время между матерью и Долев, уделяя малышке как можно больше внимания.

А Бамби похудела еще больше.

— Что с тобой? — сердилась Сиван, которая не видела ее в течение пяти дней. — Ты хочешь умереть вместе с мамой? Ты этого хочешь? Начинай есть, или я тебя убью. Надоели мне эти твои глупости. Ты уже не ребенок.

— Я ем.

— Я тебя предупредила. Давай ешь, а не то я такое с тобой сделаю! Поняла?

— Поняла.

Сиван сердилась не часто. У нее был спокойный характер, и, как и отец, она терпеть не могла ссор и пререканий. Все случаи, когда она выходила из себя, можно было пересчитать по пальцам одной руки, а на свою сестру она не сердилась вообще никогда.

— С каких это пор ты стала такой эгоисткой? Почему именно сейчас ты тянешь на себя одеяло?

— Неправда, — попыталась урезонить ее Бамби. — Даже если я чуть-чуть похудела, это можно понять, разве не так? Ведь наша мама должна умереть. Мне ужасно тяжело.

— Тебе тяжело, и мне тяжело, и всем вокруг тяжело. И нам не нужно еще одно ярмо. Когда ты худеешь, папа и мама вынуждены заниматься тобой вместо того, чтобы помогать друг другу. Поняла? А теперь брысь на кухню. Если к следующему моему приезду ты не поправишься на три кило, я буду кормить тебя насильно. Запомни это!

Даже тогда, подумала Сиван, она не стала бы называть болезнь Бамби анорексией. В то время уже было известно и про анорексию, и про булимию, но в кибуце эти понятия были такими отвлеченными, такими далекими от их жизни, что Сиван никак не связывала эти книжные болезни с состоянием своей сестры.

Бамби не поправилась на три кило, но все-таки перестала худеть. Все снова привыкли к ее виду, продолжали поддерживать ее и лишь говорили: «Она всегда была худой», или «Такое у нее строение тела», или «Это просто обмен веществ». Она и правда была здоровой и выносливой, заботилась о матери и, пока Сиван была на службе, повсюду сопровождала ее. На Сиван всегда можно было положиться. Она была тихой, семейной и непоколебимой. Но вот что Бамби, которая никогда не интересовалась даже своей младшей сестренкой, будет заботиться о матери с такой безмерной любовью? Это было сюрпризом для всех.