Тихая ложь

Правда

Они пошли пешком. Песок под ногами уже остыл. Вокруг, как и прежде, расстилались обширные пустые пространства, поля, болота, там и сям под деревьями паслись небольшие стада коров, но теперь везде, куда ни кинь взгляд, горел электрический свет. Время от времени рядом проезжали багги или пикапы, из окон домов доносились звуки музыки. Дойдя до центральной площади, они миновали старую церковь, свернули в один из переулков и оказались перед домом, на котором красовалась вывеска «Céu alberto» — открытое небо. Часы показывали только восемь часов, но ресторан был почти пуст. Одинокая официантка убирала со столов грязную посуду.

Они нашли Ирани на кухне. Как и большинство бразильцев, в жилах которых текла индейская кровь, она была невысокой, крепко сложенной, смуглой, черноглазой и черноволосой. Лайла с бутылкой пива в руке сидела не веранде, обращенной в сторону моря, положив загорелые босые ноги на стул. Сердце Сиван затрепетало. Как же они все-таки похожи, подумала она.

Завидев Сиван и Мая, Ирани бросилась к ним, вытирая на ходу мокрые руки о фартук, и принялась оживленно что-то рассказывать, смеясь между предложениями. Сиван наклонилась и обняла ее. Не успели они дойти до стола, возле которого сидела Лайла, как из дома вышел муж Ирани Лусимар и восторженная церемония приветствия повторилась, что дало Сиван время собраться с силами перед предстоящим разговором с Лайлой.

Лайла радушно улыбнулась Ирани и Лусимару, удостоив Сиван лишь вежливого кивка головы. В течение часа все вспоминали те давние дни, когда Сиван была частым гостем в «Открытом небе». Май вспомнил о своем пребывании в Атинсе и спросил нет ли каких новостей о Буне, на что Ирани ответила, что Буна теперь живет в Сан-Луисе и что в последнее время он сильно болеет. Май поделился с ними забавной историей о том, что у Буны было сорок братьев и сестер от десяти разных матерей, и что его отец никак не мог запомнить имена всех своих детей, из-за чего в семье возникали постоянные споры.

Сиван посмотрела на Лайлу, которая все это время смотрела в сторону. Что ей оставалось делать? У нее была только одна дочь.

В конце концов Ирани и Лусимар ушли на кухню и оставили Сиван, Мая и Лайлу втроем.

Наступила неловкая пауза. Лайла достала табак, свернула две сигареты и толкнула одну из них по столу в сторону Сиван.

— А теперь скажи мне, как ты могла? — произнесла она, и не успела Сиван ответить, как она повторила снова, — Как же ты могла?

— Я...

— Нет! Не отвечай!

Сиван откинулась на спинку стула и дрожащими руками прикурила сигарету.

— Лгунья! Просто жалкая лгунья, вот ты кто!

— Да, я лгала тебе...

— Ты что, думала, что у тебя есть на это право?

— Нет...

— Знаешь, что мне больнее всего?

Сиван поняла, что Лайла не собирается ничего с ней обсуждать, и решила дождаться окончания ее гневного монолога.

— Больнее всего для меня то, что ты лишила меня матери. Ты лгунья и эгоистка, и поделом тебе, что за всю жизнь тебя никто не полюбил. Вот тут сидит Май, и я говорю ему: «Уходи, она и в подметки тебе не годится». У тебя нет сердца. Она, может, и была больна, но у нее было большое сердце, и она была настоящим человеком. А ты воровка! Проститутка!

— Хватит, Лали, достаточно! — вмешался Май.

Лайла встала, и глаза ее наполнились слезами.

— Ненавижу тебя! — прорыдала она и выбежала из ресторана.

— Оставь ее, — сказал Май. — Дай ей успокоиться. Она еще вернется.

Сиван вспомнила, как однажды рассрердилась на Лайлу, которой тогда было тринадцать лет, и как та, не тратя понапрасну слов просто развернулась и выбежала из дома босиком и без телефона. Тогда Сиван тоже испугалась, что Лайла навсегда перестанет с ней разговаривать, но не прошло и двадцати минут, как она вернулась домой и извинилась.

— А если нет?

— Этого просто не может быть, Си.

— Расскажи мне, как все было.

— Я встретил ее в Сен-Луисе, и мы поехали в Баррейриньяс. Добрались мы туда поздно, и нам пришлось переночевать. Наутро мы взяли лодку и приплыли сюда. Лайле все очень понравилось. Мы прошлись по деревне, а потом поехали с Серджиньо в дюны. Лайла была такая счастливая, прямо светилась вся. Вечером мы пришли сюда пообедать. Ирани вспомнила меня, и я представил ей Лайлу как дочь своей подруги Сиван.

— Вы помните Сиван? — спросила Лайла.

Ирани затруднилась с ответом.

— Тогда может быть вы помните ее сестру Бамби?

— Ее я хорошо помню, — хлопнула в ладоши Ирани. — Правильно, было две сестры — Бамби и, теперь я вспомнила ее имя, Сиван. Я не сообразила сразу, потому что мы звали ее Сивани. Они сняли вместе с аргентинцами дом у Буны. Такие красивые сестры! Как поживает Бамби, и что стало с ее девочкой? Она теперь, наверное, уже такая большая!

Лайла достала из рюкзака фотографию и протянула ее Ирани.

— Да, да, — закричала Ирани. — Вот это беременная Бамби, а рядом с ней — ее сестра Сивани. Все правильно. Какая была ночь!

— Вы можете рассказать мне о той ночи?

— Они пришли к моей матери. У Бамби начались схватки, и было уже поздно куда-либо ехать. Мама проверила ее и решила, что она в состоянии родить дома. Ты знаешь, что у мамы на руках родились все дети в Атинсе? Так что у нее был огромный опыт. Было полнолуние — хороший знак. Поначалу Сивани все время была рядом с Бамби и держала ее за руку, но потом, когда схватки усилились и Бамби стала корчиться от боли, мама позвала моих старших сестер, а Сивани отправила посидеть со мной. Мне тогда было пятнадцать. Мы сидели на веранде и любовались луной. Сивани очень нервничала и все время курила. Через некоторое время мама позвала Сивани внутрь, а вскоре у Бамби родилась девочка, и все закончилось хорошо.

— А что случилось потом?

— Если я правильно все помню, — взволнованно произнесла Ирани, — у Бамби началась послеродовая депрессия. Мама объяснила мне, что такое иногда случается. Она не хотела даже притрагиваться к своей дочери, и мама объяснила Сивани как ухаживать за ней. Через несколько дней они зашли к нам вдвоем поблагодарить мою маму, а вскоре оставили Атинс и уехали в Сан Пауло, чтобы оформить все бумаги. Они хотели, чтобы девочка получила бразильский паспорт, а заодно хотели оформить бразильское гражданство и для Бамби(1).