Тихий домик на краю

Глава 6

Тук. Тук. Тук.

Звук вонзался в спину острее любого ножа. Каждый удар костяного пальца по живой плоти косяка отзывался судорожным сжатием в моем собственном желудке, все еще спазмированном от рвоты. Багровый свет мигал, как безумный глаз. Рычание Дома перешло в протяжный, скорбный вой – звук гигантского зверя, получившего рану. Плоть пола под ногами колотилась, как в лихорадке. Тени в стенах выли.

Не думать. Не оглядываться. Только вперед.

Я рванулся от арки, туда, куда указывала тень в шинели, вглубь пульсирующего чрева дома. Ноги увязали в теплой, влажной плоти по щиколотку, каждый шаг требовал усилий, сопровождался мерзким чмокающим звуком отрывания подошвы. Запах – густой, сладковато-гнилостный, пропитанный гарью и чем-то еще, металлическим, как старая кровь – заполнял легкие, давил на мозг.

Беги, Волков! Не оглядывайся! – кричал внутри голос, не мой, знакомый до боли. Голос, от которого щемило под ребрами сильнее, чем от фотографии в кармане. Голос деда.

Воспоминание вспыхнуло, яркое и неожиданное, как прожектор в кромешной тьме:

Лесная просека, лето, лет десять назад. Солнце золотит верхушки сосен, воздух звенит от стрекоз. Я, пятнадцатилетний, пыхтя, тащу тяжеленный рюкзак с геодезическими вешками. Дед в своей неизменной, чуть потертой на локтях телогрейке шагает впереди, легко, как мальчишка. Его спина – прямая, надежная стена.

– Не ной, Сашка! – оборачивается он, глаза под мохнатыми бровями смеются. – Мужиком растешь! Вот дойдем до ключа, костерок разведем, уху из хариусов сварганим. Твою любимую! Помнишь, как в прошлый раз?

Он протягивает мне флягу. – Глотни, согрейся. Не бойся, чай с шиповником, бабка настояла. Для сил.

Я пью. Теплая, чуть терпкая жидкость обжигает горло, разливается теплом по усталому телу. Его рука, шершавая, сильная, хлопает меня по плечу.

– Молодец! Вижу – справляешься. Не то что городские сопляки. Наш, лесной!

Гордость распирает грудь. Я выпрямляюсь, забывая про тяжесть рюкзака. Он верит в меня. Дед, который знает лес как свои пять пальцев, который не боится ничего. Мы идем дальше, и я стараюсь шагать так же широко и уверенно, как он.

Реальность врезалась ледяной волной:

Я споткнулся о что-то твердое, скрытое под пульсирующей плотью пола, едва не упал лицом в эту теплую, дышащую мерзость. Тук-тук-тук за спиной стал ближе, отчетливее. Не просто стук – это был скрежет. Будто костяной палец не просто бил, а вгрызался в плоть дома, прокладывая путь. Дом взвыл громче, багровый свет замигал в панике. По стене, рядом с моей головой, медленно сползла струйка черной, маслянистой жидкости, пахнущей химией и смертью. Смола? Кровь?

Я отпрянул, прижался спиной к стене. Плоть под шинелью была теплой, влажной, она шевелилась. Тошнота снова подкатила к горлу. Я зажмурился, пытаясь удержать хоть крупицу того летнего тепла, того запаха хвои и дыма костра, того ощущения безопасности рядом с дедом.

Воспоминание нахлынуло с новой силой, пронзительное и горькое:

Зима. Маленькая избушка лесника на краю поселка. Вьюга воет в трубу. Мне лет семь. Сижу на полу у печки, раскладывая солдатиков, вырезанных дедом из коры. Дед сидит рядом на табурете, чинит капкан. Его руки, огромные, покрытые шрамами и ссадинами, двигаются удивительно ловко.

– Дед, страшно! – говорю я, прислушиваясь к завываниям ветра. – Там волки?

Он откладывает капкан, поворачивается. Глаза его, обычно строгие, смягчаются. Он берет меня под мышки, сажает к себе на колени. Шершавая щетина щекочет щеку.

– Волки? – хрипло смеется он. – Да они нас боятся больше! Вот, смотри... – Он берет одного деревянного солдатика. – Это ты. А это я. – Ставит рядом другого, побольше. – Мы вместе. Плечом к плечу. Никакой волк не страшен. Запомни, Сашок: главное – не бояться. Страх – он как волк сам по себе. Чем больше его боишься, тем он сильнее. А посмотришь в глаза – и сдуется.

Он ставит солдатиков лицом к воображаемому врагу. Я чувствую тепло его груди за спиной, запах махорки и дегтя. Страх отступает. Вьюга за окном уже не кажется такой злой.

– А если... если он все равно страшный? – шепчу я.

– Тогда найди его слабое место, – тихо говорит дед, и в его голосе звучит что-то тяжелое, недетское. – У всего есть слабое место. Даже у самого страшного. Надо только найти. И не дать ему найти твое.

"Найти слабое место..."

Слова эхом отозвались в сознании, прорезав туман ужаса. Я открыл глаза. Багровый свет все так же мигал, но я уже не просто бежал. Я искал. Вглядывался в пульсирующие стены, в щели, похожие на рваные раны, в свисающие липкие жилы. Где здесь слабое место этого чудовища? Где выход?

Тук-тук-тук. Уже совсем близко. Я увидел движение в конце коридора – угловатый силуэт, вливающийся в багровый полумрак. Черные дыры-глаза, пронизанные белыми корнями, поймали мой взгляд. Манекен вошел. Он шел по плоти пола легко, не увязая, его вывернутые ступни лишь слегка проваливались, будто он был частью этого кошмара. Из разреза-рта капала смола.

Я рванул в боковой проход, едва заметный в пульсирующей стене – темную щель, похожую на складку кожи. Протиснулся внутрь. Это была не комната, а нечто вроде ниши или слепого кармана в плоти дома. Темно. Воздух стоячий, пропитанный кислым запахом разложения и старой пылью. Я прижался к стене, пытаясь заглушить стук собственного сердца, слушая. Тяжелые, неуклюжие шаги манекена прошли мимо щели, удаляясь. Он искал. Дом направлял его.

Дрожащими руками я нащупал в кармане шинели фотографию. Ледяной уголок впился в палец даже сквозь варежку. Я не стал ее вытаскивать – боялся, что она прилипнет к влажной плоти стены. Вместо этого я зажмурился, пытаясь вызвать его лицо. Суровое, морщинистое, с пронзительными глазами, которые видели сквозь тайгу и, казалось, сквозь тебя самого. Дед... Зачем ты привел меня сюда? Что я должен найти? Какие кости отогреть?

Воспоминание было внезапным и острым, как укол:

Дед стоит перед картой района в своем кабинете в Лесхозе. На нем – форменная фуражка с потускневшей кокардой и та самая телогрейка, но чистая, подпоясанная ремнем. Его палец, толстый, с обломанным ногтем, стучит по точке на карте.