Тихий домик на краю

Глава 9

Лоскут фанеры с выцарапанным "ДК" впился мне под ребра, как ледяной нож. Я стоял посреди зрительного зала Дома Культуры, и от этой мертвой громадины веяло таким безнадежным холодом, что даже после пекла Дома №5 меня била дрожь. Пыль висела в косых лучах света, пробивавшихся сквозь выбитые окна второго яруса, ложилась серым саваном на скелеты гнилых кресел. Сцена зияла черной дырой за порванным багряным занавесом. И запах... Пыль, мышиная смерть, затхлость веков и эта проклятая, сладковатая нотка театрального грима, что висела в воздухе с самого порога подвала.

Ключ. Надо найти ключ. Мысль стучала в висках в такт моему бешеному сердцу. Черный провал подвала манил и пугал одновременно. Дверь туда, где-то за сценой, была заперта на здоровенный висячий замок. Обыскать весь этот склеп? Не было ни сил, ни времени.

Взгляд скользнул по куче хлама у стены – опрокинутые щиты с намалеванными лесами, слипшиеся папки, рваные афиши. И среди этого – она.Книга. Толстая, в посиневшем от времени переплете, с едва читаемым тиснением: "РЕПЕРТУАР ДЕТСКОГО СЕКТОРА. СЕЗОН 1958-1959."

Что-то ёкнуло в груди, холодное и тошнотворное. Рука сама потянулась, смахнула пласт пыли. Кожа переплета была ледяной, как кожа покойника. Я открыл ее. Желтые, покоробившиеся страницы. Афиши: "Красная Шапочка", "Морозко"... "ВОЛЧОК И ПЯТЬ КОЗЛЯТ". Название ударило по нервам. Фотография: деревянные улыбки детей в костюмах, вспышка старой "Смены". Козлята... и Он. Волк. Актер в нелепой лохматой шкуре, с чудовищной папье-маше головой. Слишком реалистичной. Стеклянные желтые глаза, пустые и... знающие.

Перевернул страницу.

ПУФ.

Не свет. Провал. Резкий, как удар по затылку. Зал с пылью и смертью исчез. В нос ударил терпкий запах свежей краски, лака для пола и детского пота. Гул голосов, сдавленный смешок. Софиты ударили в глаза, ослепили. Я сидел. На жестком, неудобном деревянном кресле. Седьмой ряд. Четвертое место слева. Рядом – пустое кресло, на спинке – маленькое красное пальтишко. На сцене – тот самый Волк. Неуклюже приплясывал под фальшивые звуки пианино. Но это не было смешно. Это было чудовищно. Его огромная голова повернулась, стеклянные желтые зрачки нашли *меня* сквозь ряды. Не игра. Голод. Абсолютная, леденящая пустота.

"Ключ... под сиденьем..." – прошипело прямо в мозг. Чужой голосок. Детский. Надтреснутый от ужаса. "На четвертом кресле... седьмого ряда... Скорее..."

Видение лопнуло. Я держал раскрытую книгу, задыхаясь. Сердце колотилось так, что вот-вот выскочит. Седьмой ряд. Четвертое кресло.Я рванул туда, спотыкаясь о торчащие ножки стульев. Кресло было целым. Рухнул на колени, сунул руку в варежке под холодное деревянное сиденье. Пальцы наткнулись на что-то твердое, металлическое, прикрученное к перекладине липкой изолентой. Дернул изо всех сил. В ладони – ключ. Старинный, с витыми бороздками, тяжелый и холодный. Не похож на тот здоровенный висячий замок в подвале, но ключ! Надежда, острая и колючая, кольнула в грудь.

И в этот момент из глубин здания, откуда-то со стороны сцены или за ней, донесся громкий, протяжный скрип. Ржавые петли огромной двери. Звук открывания.Яркий, недвусмысленный. Не я открыл.

Тишина, наступившая следом, была хуже любого крика. Густая, маслянистая, наполненная невидимым движением. Что-то вышло.

Времени нет! Сжал ключ в кулаке так, что металл впился в ладонь даже сквозь варежку. Рванул прочь из зала, к темному проходу за сценой. Лестница в подвал – крутая, бетонная, поглощала свет. Спрыгнул вниз почти вслепую, нащупал в темноте холодное железо двери, массивный засов замка. Вставил ключ, повернул... Не подошел.Скважина была шире. Не тот ключ!

Отчаяние хлестнуло ледяной волной. И тут же донеслись звуки. Шаги.Не тяжелые, как у манекена. Много. Мелкие, шлепающие, с каким-то мокрым чавканьем. Как будто кто-то босой, но в грязи, шел по пыльному полу. И еще... шуршание. Сухое, навязчивое, как будто кто-то мнет папиросную бумагу или... ломает крылья сухим стрекозам. Запах грима смешался с чем-то новым – приторно-сладким духом гниющих яблок и пыльной овечьей шерсти.

Кабинет директора. Второй этаж. Мысль пронеслась как спасительная искра. Там! Другой ключ? План? Просто стены? Неважно! Рванул обратно в зал. Шлепающие шаги и шуршание были уже совсем близко, за дверью в фойе. Они приближались. Быстро.

Взлетел по парадной лестнице на второй этаж, ноги подкашивались от усталости и страха. Коридор узкий, темный. Таблички: "ХОРЕОГРАФИЯ", "МУЗ. КЛАСС"... И в конце – "ДИРЕКТОР". Дверь – массивная, дубовая. Нажал на ручку – заперто. Сунул ключ от кресла в замочную скважину. Щелчок! Звук был как гром среди ясного неба. Замок поддался.

Ввалился внутрь, с силой захлопнул дверь за спиной. **Щелк!** – повернул ключ, запирая ее наглухо. Прислонился спиной к холодному дереву, ловя ртом липкий, пыльный воздух. Темно. Только узкие полоски света пробивались сквозь щели забитых окон. Пахло пылью, старой бумагой и... чем-то лекарственным? Аптечной горечью.

Шаги и шуршание донеслись снизу. Они были на лестнице. Поднимались.Множество ног. Шлеп-чавк-шлеп... Шурш-шурш-шурш... Звук нарастал. Приближался.

Надо было видеть. Кто? Что? Сердце бешено колотилось, кровь гудела в ушах. Отодрал спину от двери, медленно, преодолевая дрожь в коленях, наклонился. Прильнул глазом к **узкой щели между дверью и косяком. Узкая полоска тускло освещенного коридора.

Сначала – только висящая пыль. Потом – тени. Искаженные, прыгающие по стене напротив. Много теней. Мелких, дерганых. Они сбивались в кучу, расползались, сливались.

И вот ОНО вошло в поле моего зрения.

Не манекен. Не шинельная тень.

Кукла. Нет. Чудовище из кукол. Ростом с ребенка, но слепленное из частей десятков других. Сшитое грубыми черными нитками, скрученное проволокой, склеенное чем-то липким и темным. Голова – огромная фарфоровая голова куклы-девочки. Один стеклянный глаз отсутствовал, из пустой глазницы сочилась струйка густой, черной, маслянистой жижи, знакомой до тошноты. На месте второго глаза – грязный, криво налепленный кусок лейкопластыря. Рот – грубая прорезь, из которой торчали обломки фарфоровых зубов, вставленные как попало. Тело – лоскутное одеяло из тряпичных рук, ног, пластиковых туловищ в рваных ситцевых, бархатных, вязаных платьицах. Одна рука заканчивалась плюшевой медвежьей лапой, другая – деревянной кистью марионетки с обломанными пальцами. Ноги – одна кукольная пластиковая ножка, другая – тряпичная, набитая чем-то бугристым. Оно двигалось рывками, с тихим хрустом и скрипом внутри своего лоскутного тела. От него несло сладковатой гнилью и пылью. Шуршание исходило от него – это шелестели рваные края платьев, лоскуты кожи, его внутренности, набитые бог знает чем.