Тихий гул

Пролог. Первый звук

Мне семь лет, и я знаю: если сильно-сильно зажмуриться, можно исчезнуть.

Я сижу в углу за шкафом. Тут пахнет пылью и старыми мамиными туфлями. Обои возле пола отошли, и я люблю засовывать туда палец — водить им по холодной стене. Там, под бумагой, стена шершавая и чуть-чуть влажная.

За стеной — грохот.

Я знаю этот звук. Сначала всегда грохот. Это дядя Саша толкнул тетю Веру, и она упала. Потом он начинает кричать. Я не понимаю всех слов, но мне от них холодно внутри. Потом плачет Сережка. Ему два года, он еще маленький и не умеет прятаться, как я.

Я зажимаю уши ладошками. Сильно-сильно, чтобы пальцам стало больно. Я даже мычу немножко, чтобы не слышать. Но звуки всё равно лезут. Они проходят сквозь руки, сквозь голову, сквозь живот. Я чувствую их телом — каждый удар, каждый всхлип, каждый хриплый выдох.

Мама сказала: «Сиди тихо и никуда не выходи». Мама ушла звонить в полицию. Я одна. А за стеной дядя Саша злой, и я знаю: полиция едет долго, а злость — быстро.

Я закрываю глаза.

Зажмуриваюсь так сильно, что в темноте начинают взрываться оранжевые звезды. Я сжимаю кулаки — ногти впиваются в ладони. Я перестаю дышать. Я хочу стать маленькой. Очень-очень маленькой. Чтобы меня не было. Чтобы я превратилась в пылинку и спряталась между обоев.

И тут внутри меня что-то включается.

Я не знаю, как это объяснить. Это не я. Это само. В животе появляется гул. Как будто там спит огромный зверь и сейчас просыпается. Гул идет выше — в грудь, в горло. Он вибрирует в зубах, в костях, в кончиках пальцев. Мне не больно, но мне страшно. Я не открываю рот, я вообще не дышу, но звук есть. Он выходит из меня, как свет из лампочки, только это не свет — это дрожь.

Гул становится громче.

Я сжимаюсь в комок, утыкаюсь лбом в коленки. Я не знаю, как это остановить. Я боюсь открыть глаза. Я боюсь, что если пошевелюсь, звук взорвется и разорвет меня.

И вдруг — тишина.

Не моя тишина. Та, за стеной.

Крик дяди Саши обрывается. Не как обычно, не постепенно — его будто выключили. Плач Сережки... я слышу, как он всхлипывает один раз и затихает.

Гул во мне тает. Уходит обратно в живот, в тот угол, где спал зверь, и засыпает.

Я открываю глаза.

В коридоре хлопает дверь. Мама! Я слышу ее шаги — быстрые, испуганные. Она вбегает в комнату, падает на колени перед шкафом, заглядывает за него.

— Майя! — шепчет она. — Ты здесь? Ты слышала? Ты в порядке?

У мамы лицо белое-белое. Она дрожит.

— Я уши закрывала, — говорю я. — Я ничего не слышала.

Мама смотрит мне прямо в глаза. Секунду. Две. Потом выдыхает и прижимает к себе так сильно, что трещат ребра.

— Умница, — шепчет она мне в волосы. — Ничего не слышала. И никогда не слышишь. Поняла? Никогда.

Я киваю.

Потом во дворе было много синих огней. Я стояла на подоконнике и смотрела, как дядю Сашу выносят на носилках. Он лежал, открыв рот, и не двигался. Врач тыкал ему в грудь какими-то штуками. Тетя Вера стояла рядом, куталась в халат и не плакала. У нее были пустые глаза.

Сережку уносила на руках какая-то чужая тетенька.

— Инсульт, — сказал кто-то в толпе. — Молодой еще, а вон как... Переработал, наверное.

Я не знала, что такое «инсульт». Я смотрела на дядю Сашу и вспоминала гул у себя в животе.

Я не хотела, чтобы он умирал. Я просто хотела, чтобы он перестал.

Он перестал.

Тетя Вера с Сережкой уехали через неделю. К бабушке, говорили. Навсегда.

А я еще долго боялась засыпать. Потому что боялась, что зверь в животе проснется снова.

Но он молчал.