Тихий омут. Свет над озером

Глава 1

Закат над хребтом догорал медленно, нехотя, словно сырые дрова в старой печи. Сквозь мутное стекло единственного окна Дарья видела, как багрянец сползает с верхушек лиственниц, уступая место густой, тяжелой синеве. Тайга готовилась ко сну. И несмотря на то, что ей, Дарье, было уже двадцать пять, необыкновенная красота здешних мест до сих пор казалась ей уникальной и волшебной, пробирая приятными мурашками все тело. Прямо как в детстве, когда она зачитывалась сказками про магию и волшебных лесных существ.

Жаль, что она больше не верит в сказки.

В доме было темно. Электричество в ее доме зависело от небольшого генератора, который стоял в сарае. Отец, привыкший жить в лесу, очень редко им пользовался и дочь тоже приучил жить по солнцу. Поэтому и сейчас в доме горела только керосиновая лампа на столе, выхватывая из мрака край столешницы, иссеченной ножом, глиняную кружку с остывшим чаем и фотографию в самодельной рамке.

Отец.

Он смотрел с пожелтевшего снимка своими светло-серыми, выцветшими на сибирском солнце глазами. Прищуренными, как у бывалого охотника, который и в объектив фотоаппарата тоже целится. Даша медленно провела пальцем по стеклу, стирая едва заметную пыль. Полгода прошло, а она всё еще ловила себя на том, что прислушивается к его шагам на крыльце, к его глухому кашлю по утрам, к шороху в сенях по вечерам, ждет указаний каждое утро и греет чайник на двоих.

Первый месяц после похорон ей казалось, что она сошла с ума. Она разговаривала с его кружкой, с его старым биноклем, висевшим на гвозде у двери. Она не могла поверить, что ей больше некому жарить яичницу из трех яиц утром, варить котелок ухи в обед и готовить сытный ужин из дичи вечером. Потом боль утихла, превратившись в тупой, ноющий камень где-то под сердцем. Она осталась одна. Совсем одна в шестидесяти километрах от ближайшего центра цивилизации.

Но уйти не могла. И до сих пор заваривала чай на травах по утрам и записывала свои наблюдения за озером в специальный блокнот, как это делал отец.

Это место было не просто домом. Это была крепость, которую отец строил тридцать лет. И мама Даши была верной спутницей отца все эти годы, его надежным тылом и поддержкой. Ее не стало рано, но Дарья до сих пор помнила, как мать выслушивала брюзжание отца после обходов, терпеливо грела ужин по несколько раз и никогда не ложилась спать, если отец еще не вернулся. Она была его лесной феей, его хранителем. Ангелом.

Отец был егерем не по должности, а по зову крови. Фанатиком. Белой вороной. Местные мужики его побаивались за то, что гонял с озера браконьеров с таким остервенением, будто они не рыбу глушили, а душу ему вынимали. Но уважали. Да, у него были враги. Дарья знала это, но отец никогда не жаловался. Он вообще был не такой человек, чтобы жаловаться. Только однажды, когда она была ещё девчонкой, сказал, поправляя спусковую пружину на капкане: «Запомни, Дашка. Тайга — это храм. А мы в нём — сторожа. Попы тут без надобности, тайга и без них существовала. А вот ружьё, чутье и голова всегда пригодится».

Она тогда не поняла до конца, что он имел ввиду. Она была маленькой и многое не понимала. А сейчас — каждую ночь вслушивалась в громкую тишину леса, положив рядом с кроватью отцовскую двустволку. И, кажется, все больше убеждалась в том, что отец был прав. Человек в тайне не хозяин. Гость. И вести себя должен соответственно. Все что есть теперь в тайге – было до нас. И после тоже должно остаться. Не нами все это сотворено, не нам и разрушать.

За окном ухнул филин. Дарья вздрогнула и усмехнулась своей нервозности. Ведь всю жизнь тут прожила, а сейчас испугалась. Батон, рыжий лохматый пёс, похожий на помесь двортерьера с маленьким медвежонком, лежавший у печки, приподнял голову и вопросительно глянул на хозяйку.

— Спи, сторож, — шепнула она. – Это я так, от нервов. Спи.

Батон лениво зевнул, клацнув зубами, и снова уронил морду на лапы. Он был её единственной родной живой душой в радиусе нескольких километров. Она помнила, как отец нашёл его щенком три года назад в лесу, еле живого. Видимо кто-то просто выбросил маленького щенка на погибель. Она тогда долго плакала, все сокрушаясь людской жестокости. Дарья и подумать не могла, что человек способен и на большую подлость. Они с отцом выходили щенка, а назвали так необычно за его фанатичную любовь к колбасе. Имя прижилось.

Дарья подбросила дров в печь. Огонь весело загудел, и по стенам заплясали тени, оживляя скудное убранство добротной избы. Взгляд её упал на старые отцовские лыжи, прислонённые в углу. Широкие, охотничьи, подбитые камусом. Она вспомнила, как отец учил её на них ходить. Настойчиво, но с лаской он показывал и объяснял. Она все схватывала на лету, но в силу возраста все же многое не получалось сразу. Ей было всего лет шесть, когда она проваливалась в снег по пояс, ревела от обиды, а он терпеливо поднимал её, ставил на лыжню и говорил: «Снег, Дарья, он обманывает. С виду пушистый и мягкий, а внутри — такая сила, что не каждый справится. Надо с ним дружить, а не воевать. Тогда он и держать будет».

Она закрыла глаза, и воспоминания нахлынули волной.

Вот он ведёт её за руку по утреннему туману над озером. Туман густой, как молоко, и кажется, что идешь по облакам. Волшебно и волнительно. А где-то внизу, в темной глубине, ходит та самая рыба — сиг-пыжьян, редкий, почти исчезнувший. Даша в детстве все думала, что это и не рыба вовсе, а самое настоящее волшебное существо. Как хранитель их земли. Как божество. Хранитель озера. Она была в этом уверена из-за отца. Он мог часами сидеть на берегу и просто смотреть на воду. «Они же, смотри, какие умные, — говорил он. — У них память есть. Они знают, что здесь их дом. Их родная вода. И они должны быть тут в безопасности. Как и мы, Дашка. Мы ведь тоже привязаны. Кровью к этой земле приросли».