Тихий омут ван дер Хеля

1

— Не бывает доброго от родившегося в час Тёмной Луны, в затмение, отроду он связан с нечистым. Вот и блаженный Фендюлий говорил, что... — старая бабка ещё несла суеверную чепуху, но Гюнси уже прошла мимо.
Не стоило задерживаться в прокопчённой дымной зале трактира — и без того на неё оборачивались. Ну ещё бы: юная белокурая дева, да богато одетая, при дуэнье и охране. Такие обычно здесь не останавливались. Но деваться было некуда: в последнее время участились случаи нападения на путников по ночам, и брат настоял, чтобы сестра, возвращавшаяся из монастыря, где обучалась, заночевала в трактире на границе графства и подала весточку. Чтобы утром её встретили и проводили.

Лофта она помнила восьмилетним сорванцом, черноволосым и зеленоглазым. Пихавшим ей, пятилетке, лягушек за шиворот — а впрочем, помнить было почти нечего, в пять её как раз в монастырь и отправили. Предполагалось, что там она пробудет до совершеннолетия, пока ей не подберут жениха, и по возвращении сразу выйдет замуж. Но Гюнси исполнилось девятнадцать, шёл двадцатый год... давно пора было, но в редких скупых весточках из графства Хель даже не упоминалось об этом. Когда Гюнси было пятнадцать, прислали письмо, что родители её, граф и графиня Хель, помре милостью божьей — от чумы. Само собой, на похороны её не отпустили. Спустя полгода она узнала, что брат, Лофт ван дер Хель, стал графом и сюзереном здешних мест.
И вот, две недели назад пришло письмо от Лофта. Он призывал её в замок Хель. Охрану прислал, десяток угрюмых воинов. Дуэнью же для сопровождения Гюнси предоставил монастырь, и мать Хюндли должна была, сопроводив её, вернуться обратно.

Гюнси уже поднялась по лестнице на второй этаж, когда во дворе раздались крики и в окнах заметался рваный свет факелов.
— Едет, едет! — и все забегали.
На дворе послывшался стук копыт по брусчатке, тоненько и зло заржал жеребец — и почти сразу дверь трактира отворилась. Фонарь на входе подсветил вошедшего: высокий стройный юноша отряхнул волосы и встряхнулся сам:
— Хозяин! Где тебя чёрт носит!
— Бегу, бегу уже, господин граф! — низенький толстый трактирщик метнулся к гостю. — Вина горяченького, ваше сиятельство? Погоды-то какие, добрый христианин в такую ночь и из дому не вылезет... — и, осекшись: — Ну у вашего-то сиятельства, понятно, дела важные, всё о нас, сирых и убогих печётесь, не доедаете, не досыпаете...
Граф молчал, и голос трактирщика становился всё тише и потерянней. Насмешливо помолчав, гость изронил:
— Сестра моя, девица ван дер Хель... — и тоже осёкся.
Постоял на пороге, упёршись в косяк и с оттенком раздражения, но вкрадчиво спросил:
— Что ж ты, трактирщик, внутрь не приглашаешь?
Тот стоял, как остолбенев, и тяжело дышал. Гость приподнял атласную чёрную бровь, лицо стало глумливым, и трактирщик отмер. И сразу залебезил:
— Добро пожаловать, ваше сиятельство! Проходите, уж мы вам завсегда рады!
Лофт медленно вошёл.

Гюнси смотрела из темноты, стоя на неосвещённой лестнице, но поняла, что он увидел её. Приблизился, посмотрел снизу. Снял перчатку и протянул — она отметила — левую руку:
— Здравствуй, сестра... не сразу узнал тебя. Ты выросла... — помолчал, странно и потерянно, — красавицей, — и вдруг ослепительно, сияюще заулыбался: — Рад тебя видеть, сестрёнка. Спускайся.
Мать Хюндли, стоявшая рядом, ожила, растопырилась наседкой и заслонила собой воспитанницу:
— Госпожа в монастыре выросла. Смотреть на мужчин, прикасаться к ним не свычно ей, — голос дуэньи был сух и сварлив. — Грязен мир дольний и грешный для монстырских-то.
Гюнси не видела лица дуэньи, но знала, что губы у неё сейчас неодобрительно подобраны в привычную куриную гузку, как обычно, когда она говорила о жизни вне монастырских стен. В последний год часты были разговоры о тщете мирского да о том, сколь радостна участь невесты Христовой. Гюнси, как подобает благонравной девице, слушала, опустив глазки — но из монастыря уехала с радостью. И сейчас, посчитав, что дуэнья перегибает палку, прощебетала:
— Матушка Хюндли, да какой же это мужчина! Это мой брат! — выступила вперёд, вложив маленькую свою лапку в руку Лофта.

Поразилась — рука брата была холодна, а сжал горячо. И глазами полыхнул. Смутилась против воли, подумав: "Всё-таки права Хюндли, непривычно мне". Чувствуя, как краснеет, беспомощно оглянулась, но помочь некому было, а брат уже тянул её к себе:
— Пойдём. Я видел, твою карету ещё не распрягли.
Гюнси смутилась ещё больше, пролепетала:
— Так ведь ночь... говорят, опасно на дороге.
Лофт обольстительно улыбнулся:
— Опаснее меня тут никого нет.
Гюнси удивилась: брат не выглядел чудовищем, которого надо бояться. Да, широкие плечи, тонкая талия, руки фехтовальщика — но изящный. Воины из её охраны выглядели массивнее. Заколебалась, и Лофт притянул её к себе, шепнул на ухо:
— Не надо тебе здесь оставаться и слушать всякие глупости. Наврут, напугают...
— Да чем же?
Но Лофт уже не слушал, ведя её за собой.

Проходя мимо камина, у которого сидела давешняя сплетница, Гюнси поняла, что платье за что-то зацепилось. Опустила руку отцепить — и в неё ткнулось что-то царапучее. Посмотрела — бабка совала ей непонятные ветки:
— Рябина и боярышник. Повесь, деточка, над дверью, и убоится нечистая сила, — она говорила очень тихо, еле шептала, но с истовостью.
Брат, почувствовав задержку, остановился и задумчиво посмотрел на бабку. Та смотрела на него, как на змею, оцепенев, но Лофт был ласков:
— Ну хороший же подарок. Возьми, сестричка, — он улыбался, и странно было Гюнси, что бабка, с трудом вдохнув, начала мелко креститься.

В смятении вышла из трактира, и осенняя темнота тут же бросила в горящее лицо горсть холодных капель. То ли с неба, то ли с деревьев. Карета была уже подана. Рядом бил копытом страшенный чёрный конь: в ночи только белки глаз да оскаленные зубы видно. Искры от подкованных копыт, скребущих по булыжнику, разлетались в стороны.
Брат сам открыл дверцу кареты:
— Сестра, мать Хюндли, прошу.
Гюнси почувствовала, как дуэнья снова напыживается для отповеди, но Лофт предупредил:
— Мать Хюндли, я отдельно поеду. Ваша добродетель и доброе имя в безопасности, — голос его сочился елеем.
Гюнси вдруг запереживала:
— Но Лофт... — он внимательно склонил голову, придерживая дверцу, — у солдат плащи тёплые, а ты в одном камзоле. Погода ужасная, может, всё-таки...
В темноте не было видно его лица, но он удивлённо взъерошился:
— Хорошая же погода. Темно, дождь и ветер. Сестрица, разве тебе не нравится эта свежесть, эта приятная глазу тьма?
Гюнси не очень поняла, шутит он или нет, но неодобрительное сопение дуэньи заставило смешаться и без дальнейших вопросов забраться в карету. Брат закрыл дверь, что-то коротко сказал сопровождающим — и тут же всхрапнул жеребец, и копыта часто застучали.