Тихий отдел.

Глава 6.

Глава 6.

Полтона ниже

Утро выкатилось в город не светом, а влагой: туман лип к брусчатке и стеклу, размывая вывески, будто кто-то пальцем провёл по свежей краске. Ладоград гудел низко — как контрабас, который прогревает струны, прежде чем взять первую ноту. Марина шла вдоль набережной к отделу и ловила этот гул всем телом: троллейбус вёл свою «соль», шины машин шуршали в «ми», где-то далеко глухо бахнуло — стройка отозвалась «фа». Всё — чуть фальшивя, как обычно. Родной город.

В «Тихом отделе» пахло кипятком и бумагой. На подоконнике у окна стояли два суккулента — живые доказательства того, что в этом крыле умеют ухаживать за тем, что молчит. Илья уже был на месте: с тёмным кофе в бумажном стаканчике и папкой, которую держал, как щит против бюрократии.

— Доброе утро, — сказал он, и в его голосе было то спокойствие, без которого невозможны хорошие расследования и нормальные завтраки. — Наш архивный роман, похоже, получил продолжение. Ночью в «дежурку» пришёл странный вызов.

— Страннее пропавших детей и светящихся стен? — Марина повесила шарф на спинку стула и скривилась. — Давай, удиви.

— Звонил сторож из Домика музыки на Тургеневском, — Илья положил перед ней распечатку. — Говорит, стены «поют». И ещё: видели троих подростков — у ночной двери, с красной нитью на запястьях. Как в ваших «узлах».

Марина едва заметно вздрогнула — не от мистики, от узнавания.

— Курьёзы дня. — Она взяла его кофе, отпила глоток и вернула не извиняясь. — Сколько времени?

— Два сорок семь. Он записал на старую «Нокию» какой-то звук. Придётся послушать.

Запись оказалась шероховатой, как асфальт. На фоне — шорох куртки, дыхание, бюрчание старой батареи… и тянущаяся нота, ровная, как натянутая струна. Полтона ниже «естественной». Та самая. Неправильная, от которой у висков будто стягивает кожу.

— Они ищут высоту, — тихо сказала Марина. — В звоннице мы слышали то же самое. Кто-то настраивает город, Илья. По-своему.

Он кивнул. И, глядя на её лицо, добавил уже легче:

— Кстати, я забронировал столик в местной столовой номер три. Там дают пюре, которое лечит СМЭ. Синдром Мрачного Эксперта.

— Ты заботливый, — усмехнулась Марина. — Осторожно. Так недолго и понравиться.

— Уже поздно, — отозвался он, и улыбка у него получилась не по службе — человеческая.

---

Домик музыки на Тургеневском раньше был купеческим особняком: парадная с лепниной в цветочных мотивах, балюстрада, окна — высокие, как когда-то нужны были платьям с турнюрами. После революции — дом культуры, потом — детская музыкальная школа, которую закрыли, когда крыша стала течь так, что сольфеджио пришлось учить под зонтами. Сейчас — полуофициальный склад с афишей «Выставка старых метрономов» в холле, которая давно стала шуткой.

— Тут у нас чердак — как театр, — сообщил сторож, невысокий, сутулый человек с руками, которые знают, как затыкать протечки подручными молитвами. — Он дышит. Ночью особенно.

Чердак встретил их запахом старого дерева и мышиной пыли. Свет фонаря резал тьму, и в лучах выплывали предметы — как рыбы из подводной тины: метрономы без стрелок, футляры от скрипок, ящики с нотной макулатурой, чьи-то обувные коробки с надписями «Для ремонта — не трогать» двадцатилетней давности. Пол пружинил добродушно; на балках было вырезано — «Здесь играл хор. 1987».

— Слушай, — Марина остановилась. — Слышишь?

Илья замер. Сначала — тишина. Потом — тянущееся «аааа» почти неслышной высоты, тонкое, как паутинка; казалось, это воздуха струйка цепляется за деревянные щели. И — низом — чужая нота. Та самая. Полтона ниже.

— Где? — спросил он.

Марина медленно повернулась, словно прислушивалась к ветру. И пошла к дальнему шкафу — узкому, с треснувшим стеклом, подпертым кнопкой. Внутри — ряд устройств века позапрошлого: камертонные вилки, старые дудочки, труба с надписью «гудок», круглый, почти игрушечный колокольчик с облезлой позолотой.

— Не трогаем, — предупредил Илья, когда она потянулась к дверце.

— И так понятно, — буркнула Марина и, не открывая, обвела пальцем сколюк стекла. — Внутри лежит «наша» высота. Камертон «ля» — но кто-то его вёл, как кошку на поводке. Смотри — красная нить под резинкой, видишь кончик? — Она наклонилась ближе. — Узел «стоп». И соль в баночке. Кухонная, крупная. С добавкой йода.

Илья выругался в себе. Он умел ругаться так, что не портил воздух.

— Значит, приходят сюда. И настраивают. Полуночники с нитью и солью. Господи, как это одновременно и глупо, и опасно.

— Опытный дирижёр из этого выйдет, — тихо сказала Марина, — если он найдёт правильный хор.

— Дети? — спросил Илья.

Она кивнула.

— Дети, которым страшно и интересно. Это как лазить по стройке. Культура риска. Только опаснее, потому что риск — «внутренний».

Они нашли следы: влажный отпечаток кроссовки, ободранный карман худи, забытая жевательная резинка в обёртке с блёстками. И ещё — на балке, тонкой царапкой — круг и точка внутри. «Порог». Свежо.

— Запишем, — сказал Илья, фотографируя. — И вызовем ПДН. Но в первую очередь — надо понять, кто их «ведёт».

— Он уже «ведёт», — сказала Марина и вдруг улыбнулась уголком губ. — Идём в столовую, герой. Обсудим за пюре, как перехитрить любимый город.

---

Столовая номер три была честная: жестяные подносы, свекольник цвета «карминовый культурный», котлеты «по-домашнему», которые так и просились в мемориальный зал «где мы пережили свою юность». Несколько студентов, ветеринар в зелёном халате, двое дорожников с красными руками, как сигнальными флажками.

— У вас будет по уважению, — сказала женщина за раздачей, глядя на их жетоны. — Котлетки красивые, пюрешка весенняя. Компот — без подлога.

— Мы согласны, — ответил Илья и взял две тарелки. — Марина, ты — с укропом или «без экстремизма»?

— С укропом. И с хлебом, который пахнет детствoм.

Они сели у окна, откуда видна была стена с потеками — как абстрактная живопись. Марина елa быстро, как человек, у которого в голове параллельно крутятся две пластинки: «еда» и «дело». Илья ел медленнее, наблюдая.