тихий ребёнок .Рпп как образ жизни.

Глава 16. Больница

Больница мне казалась местом ужасным, как тюремная камера. А всех, кто меня в неё заключил, я ненавидела, особенно врача. Я приходила и каждый раз смотрела на её улыбочку с ненавистью, которую, конечно, скрывала под маской дружелюбия. Я лгала ей обо всём: каждый раз на приёме говорила, что мне стало лучше, что я уже не боюсь еды, что мне уже спокойнее, что я не испытываю тревоги, хотя всё это было неправдой, мне просто хотелось поскорее выписаться из больницы.

На каждом приёме я у неё спрашивала, когда меня выписывают, и каждый раз она мне отвечала, что мне минимум лежать три месяца ведь, у меня анорексия, а я начинала плакать, ведь как же так, думала я, я хочу гулять с друзьями, веселиться, ходить в школу, уж точно не лежать в психушке. Но больше всего меня пугало то, что меня здесь подкормят. То есть что я, лёжа в больнице, поправлюсь. Ведь врач запретил мне все физические нагрузки.

Поэтому я её не слушала, я по полной использовала время, на которое меня отпускали домой, вставала очень рано и шла заниматься на тренажёре для гребли, который стоял у нас в подвале, потом делала зарядку и в течение дня уже в больнице уходила в туалет, чтобы делать разные упражнения. И это всё я делала, несмотря на то что пришли мои анализы, врач сказала, что у меня дисфункция большинства органов, мне запрещены физические нагрузки, но мне было плевать, главное — это сохранить мой вес, главное — похудеть ещё.

Несколько раз меня ловили на том, что я делаю зарядку, прямо лёжа на кровати в наблюдательной палате. Палата большая, человек на пятнадцать, и сбоку медкабинет, где сидели медсёстры, оттуда не всегда было видно меня, но тут вдруг медсестра зашла прям в тот момент, когда я занималась, взяла меня за руку и по узкому коридорчику между кроватями вывела к себе в кабинет, посадила там, чтобы следить.

Ещё я придумала ходить шаги на втором этаже. Там была столовая, большое пространство, где можно было ходить. В углу стояли цветы, вниз шла лестница, вдоль стены диванчики, а около панорамного окна ходила я, просто туда-сюда. Конечно же, это заметили врачи, ведь это странное поведение, и мой врач сказала мне об этом на приёме. Я решила придумать что-нибудь новое.

Я стала стоять. Просто постоянно стоять, никогда не ложилась, моя кровать стояла у подоконника, на который я складывала книжки и бусины для плетения. Из бусин я плела разные колечки и ожерелья, стояла и плела, все удивлялись.

— Николь, а ты всё стоишь! — смеялись некоторые санитарки, да, я всё стояла, потому что боялась, боялась поправиться.

Когда читала книгу, я ходила туда-сюда по лестнице, опять же чтобы сжигать калории. Чтобы налить воды, я тоже ходила на второй этаж — прогуляться, так скажем. Что стало итогом этого всего, я похудела ещё больше, я стала весить пятьдесят килограммов и даже меньше.

Я старалась влиться в доверие к санитаркам, чтобы за мной меньше следили. Между завтраком и обедом, обедом и ужином нам с Катей давали коктейли, специальные смеси с витаминами, которые были наполнены калориями для набора массы. Я делала вид, что глотаю, а на самом деле шла и выплёвывала в туалет. А иногда выливала их в стаканчик из-под краски, я рисовала картины по номерам, стоя около подоконника.

Однако и санитарки тоже были разные, некоторых я любила, тех, которые давали меньше еды, а тех, которые настаивали на больших порциях, ненавидела и ждала окончания их смены мучительно долго.

С капельницами у меня всегда были проблемы. Помимо того, что я их боялась до жути, так ещё во мне из-за депрессии всегда присутствовало некое напряжение. И иголка вечно выскакивала из вены, когда я напрягала мышцы. Я как могла старалась расслабиться, но ничего не выходило, и приходилось перекалывать мне капельницы по несколько раз. Терпеть это было невыносимо. Потом я ходила и смотрела на свои синие руки, даже прикасаться к ним было больно.

Самое ужасное время — это когда приходили родители, приходили потому, что вызывал врач. Каждый раз я думала, раз она их зовёт, значит, меня выписывают, и каждый раз радовалась как в первый.

Однако врач повторяла одно и то же: что мне нужно ещё полежать, что так быстро это не лечится, что я ещё боюсь есть, что у меня ещё есть проблемы. Я больше не могла этого слушать, у меня текли слёзы и случались истерики, мне хотелось избить врача кулаками и родителей заодно за то, что не хотят меня забирать. Я начинала кричать и биться, я садилась в узком коридорчике между шкафчиками и туалетом, чтобы скрыться от всех, прикрывала лицо руками и выла в свои ладони. «Когда же это всё прекратится!» — думала я, а слёзы стекали по щекам и пачкали мою футболку.

Всё заканчивалось тем, что меня клали под успокоительную капельницу, и Анжелика спокойным голосом приговаривала:

— Ну что же случилось, моя маленькая, кто тебя так обидел? — и гладила меня по руке, уже такой обколотой и синей, что и иголку-то вставить некуда.

— Меня опять выписывать не хотят, — говорила я хриплым от плача голосом и начинала улыбаться, нервно улыбаться сама себе, а может, и Анжелике, кто знает. В этой улыбке я изображала всё: горечь, печаль, внутреннюю боль, страх, напряжение. Мне прям хотелось начать смеяться, казалось, это всё абсурд, всё, что со мной происходит, — полный бред.

— Ничего, ты девочка хорошая, скоро выпишут, — улыбалась мне Анжелика, а потом говорила: — Потерпи, — и вставляла иголку.

И я терпела, терпела дальше, старалась не плакать, старалась быть более нормальной, чтобы меня поскорее выписали. Каждое раннее утро я просыпалась и думала: «Ну вот, придётся вытерпеть ещё один ужасный день».