тихий ребёнок .Рпп как образ жизни.

Глава 17. Прогулки с папой

На второй неделе моего пребывания в больнице врач разрешила мне в обед выходить прогуляться на улицу.

— Но только ненадолго, — говорила она, пятнадцать минут — максимум, что она мне давала.

Я очень обрадовалась, это был мой новый способ сжигания калорий. Папе приходилось приходить за мной каждый день, чтобы погулять со мной. Приходил он где-то в два. Ведь ещё час после приёма пищи нам с Катей нужно было лежать в палатах, чтобы мы сразу не пошли в туалет вырвать всю пищу, которая поступила в нас, за этим следили медсёстры, мы должны были целый час просто лежать.

Так что когда приходил папа, я очень радовалась и буквально бежала к нему, ну то есть бежала, насколько могла себе это позволить, сил у меня было не так много.

Гуляли мы долго, больше пятнадцати минут. К моему счастью, за временем в больнице никто не следил, и мы могли гулять хоть час. Хотя ближе к концу прогулки я уже еле шла.

Папа постоянно предлагал мне еду, он думал, что если я соглашусь что-нибудь съесть, то это значит, я вылечилась. Я же в свою очередь панически боялась еды и съесть лишнего, но ради того, чтобы меня выписали, была готова на всё. Я уговаривала папу каждый день, просила его:

— Папа, пожалуйста, забери меня из этого ада, ты же видишь, я уже здорова.

А он мне отвечал по-разному, иногда говорил, что врач думает обратное, иногда — что он не знает, как поступить, но бывали случаи, когда он соглашался со мной.

Я прекрасно понимала, что обманываю его, что я абсолютно не здорова, что когда выпишусь, продолжу худеть, но что я могла поделать с собой, такова болезнь.

Иногда со мной погулять приезжала мама. За то время, пока я лежала в больнице, я успела возненавидеть её ещё больше, чем прежде. Она верила врачам на все сто процентов и абсолютно не верила мне. Она видела меня как прозрачное стёклышко, видела всё, что у меня внутри. И меня это злило, злило, что я не могу её обмануть.

Она всегда покупала мне самые жирные продукты и относила их в стационар, в котором я лежала, чтобы мне их дали. Я стояла, смотрела, как она их покупала, чуть ли не плача, мне казалось, что моя собственная мать меня ненавидит. Я думала, что она просто завидует мне, всегда она хотела выглядеть красивой на моём фоне, поэтому и делала эти уродские фотографии, где она модель, а я чучело огородное. Так и теперь, когда я похудела и стала красивой, она хочет вернуть меня назад.

А мама видела мои слёзы, и иногда это выводило её из себя, такой уж у неё характер, резкий, она начинала кричать на меня, на всех, на всю улицу:

— Да когда же это уже закончится! Разве ты не понимаешь, что делаешь с собою? Ты что, совсем дура? — кричала она в истерике.

Я не любила гулять с мамой, в отличие от папы, она не позволяла идти быстро и гулять много, чтобы сжигать калории. В отличие от него, она следила за всеми предписаниями врача. А я ненавидела её за это, я думала, она хочет, чтобы я была уродом по сравнению с ней.

Мне всегда хотелось ей сказать: «Мама, ну как же ты не видишь, я же и так урод, тебе не нужно стараться, ты и так красивее меня в тысячу раз». Но я не говорила ей этого, я молчала, молчала, как всегда, опустив глаза в пол и обхватив тоненькими ручками бока, а мама продолжала кричать.

С бабушками и с дедушками я тогда не гуляла. А всё потому, что мама очень сильно с ними поссорилась. Они отказывались принимать мою болезнь. Прабабушка Галя даже как-то позвонила маме и сказала, что я абсолютно нормальна, просто это она меня не кормит. Мама очень разозлилась на такое заявление и начала объяснять во всех подробностях то, что бабушке Гале всё равно было непонятно. А с бабушкой Светой продолжался конфликт ещё на фоне того, что она поддержала папу в их с мамой ссоре на корпоративе. Она буквально выставила маму невежливой, да что там невежливой, последней хамкой. Так что гулять с бабушками мне было запрещено. Ну как запрещено, я и сама не хотела. Как-то раз после звонка бабушки Гали о том, что моя мама сама ненормальная и ей бы самой в психушку, мне больше вообще не хотелось с ними общаться. Так что пока я лежала в больнице, мы толком и не поддерживали связь.

С друзьями я тоже, пока лежала в стационаре, общалась редко. В школе папа сказал, что я лежу с больным желудком. Однако моя любимая сестра, не знаю, конечно, случайно или специально, но сболтнула моей подруге, что у меня анорексия. К счастью, это была моя лучшая подружка, и она ничего говорить никому не стала. Но Кате за это досталось очень сильно, и она очень за это извинялась передо мной. А потом оказалось, что она рассказала о том, что я лежу в больнице, и моей подруге с волейбола, та позвонила мне в тот же день. За это тоже Кате досталось от родителей, в частности от мамы, я же на Катю не обиделась, ну всякое бывает, сказала и сказала, главное, что не своим одноклассникам бегала и кричала, что у сестры анорексия и она лежит в психушке.

Помимо разговоров по поводу моей выписки, мы с папой ещё постоянно говорили о маме. Их ссора оказалась настолько сильной, что дело близилось к разводу. Выходя с папой на прогулку, я шла, любовалась окружающей природой, деревьями, которые были уже почти голые, пряталась в куртке от осенней пасмурной погоды и объясняла папе, почему он должен извиниться перед мамой. Я всегда так делала, всегда жалела его, когда они ссорились, успокаивала, но сейчас я вдруг правда поняла, что она права, что папа просто трус, который не может отстоять своих прав, не говоря уже о правах своей жены. Конечно, всё это я говорила ему не прямо, я никогда не оскорбляла папу в лицо или вообще кого-либо, такой уж я человек. Однако настаивать на том, что он должен извиниться, я не переставала.

Не то чтобы я сама всегда заговаривала с ним об этом, нет, он сам спрашивал меня о том, как там мама, и я всегда понимала, зачем он это спрашивает. Он говорит:

— Ну как там мама поживает, всё развлекается, да?

И я сразу понимала, к чему этот вопрос, он означал, что сейчас я должна рассказать всё про маму и про то, как ему нужно поступить в ситуации с ней.