тихий ребёнок .Рпп как образ жизни.

Глава 18. Выходные

Шёл конец третьего месяца моего пребывания в стационаре. Я по-прежнему неустанно продолжала делать всё, лишь бы не поправиться, а также уговаривала всех подряд, чтобы меня выписали из больницы.

К тому моменту я уже успела похудеть до сорока девяти килограммов, что при моём росте в сто семьдесят сантиметров значилось уже намного значительнее, чем мои унылые пятьдесят три килограмма, с которыми я попала в больницу. Минимальный вес по индексу массы тела при моём росте пятьдесят четыре килограмма, так что я могла гордиться уже и тем, но мне хотелось всё меньше и меньше, сжаться до крупинки, до песчинки, до атома, раствориться и парить в воздухе.

Узнавала я свой вес, конечно же, не в больнице, хотя нас там взвешивали. Нам с Катей наш вес не говорили, это строго запрещалось. Вечером я приходила домой, и когда мамы не было дома, я доставала весы, которые она прятала под кроватью, каждый раз задавая себе вопрос: почему? Почему мама не смогла с ними расстаться? Почему не смогла даже ради меня? Почему теперь держит их рядом с собой?

Эти вопросы мучили меня постоянно, но спросить напрямую у мамы, увы, я не решалась, знала, что тогда она точно уберёт весы и мне не на чем будет взвешиваться. А ведь я приходила и взвешивалась на них почти каждый вечер, когда её не было рядом. И каждый прибавившийся грамм учитывала как свою непоправимую ошибку. У меня буквально тряслись руки каждый раз, когда я становилась на весы.

Помимо того, что есть я должна была в больнице, я ещё должна была пить на ночь кефир. И мама должна была за этим следить. Однако, конечно же, я этого не делала, лишь создавала видимость, будто бы я глотаю, а сама потом шла и выливала всё в раковину.

Но я понимала, что если в больнице узнают, что я ещё похудела, то оставят меня на больший срок. Взвешивали нас всегда в понедельник, и перед взвешиванием я пила воды столько, что меня даже тошнить начинало, чтобы вода заполнила мои недостающие килограммы. Как-то раз меня даже вырвало, оттого что я выпила слишком много. Прямо посреди коридора я почувствовала, что больше не могу, и желтоватая жидкость полилась на чистую больничную плитку. Однако меня уже взвесили, и остальное не имело значения. Разве что было стыдно, оттого что я устроила посреди больницы, прям на глазах санитарок.

…

И вот однажды я, наконец, услышала заветное:

— Здравствуй, Николь, присаживайся. Как чувствуешь себя сегодня?

— Хорошо, — как всегда, ответила я заученную фразу.

— Это замечательно, — сказала мой врач и убрала чёлку с лица, — я хочу сообщить тебе очень хорошую новость: планирую отпустить тебя домой на весь день на выходных. Ты что по этому поводу думаешь?

— Я очень этому рада! — обрадовалась я, ведь ждала этого так долго.

— Вот и отлично, только ты же помнишь, от режима не отходить, я скажу твоим родителям, как и что тебе нужно делать, чтобы они за тобой присматривали.

В ответ я лишь кивнула.

— На следующей неделе у тебя будет консилиум с главным врачом, она тебя посмотрит, а там, может, скоро и выписка. Динамика, я вижу, у тебя хорошая, так что всё должно пройти хорошо.

Я очень обрадовалась и на выходных отправилась домой. Не скажу, что выходные выдались очень хорошими, скорее наоборот. Если в стационаре всем было всё равно на то, насколько жирную пищу я ем, то родители хотели, чтобы я ела всё самое калорийное. В первый день я много плакала, потому что они меня буквально заставляли переедать этого всего. А во второй у меня случился срыв. Я буквально ела и не могла остановиться. Мама съездила в пекарню и купила кучу булок и выпечки, в общем, всего того, что она сама, конечно, есть не будет. И я этого всего наелась до отвала, потом плакала, потом снова ела — и так все выходные, то ела, то плакала и ненавидела себя за это.

А в понедельник у меня прошёл консилиум, я думала, что вот сейчас меня выпишут. Ведь я уже здорова, я могу спокойно есть, и именно это я хотела им объяснить. Я говорила и говорила о том, как больше не чувствую страха перед едой, теперь могу есть свободно, а главврач, строгая женщина с короткой кучерявой стрижкой, смотрела на меня своими большими, широко открытыми глазами и кивала. Потом она начала ругать моих родителей, ведь они должны были следить за мной, чтобы я не отходила от режима, не только не недоедала но и не переедала, а они этого не поняли.

— Ну что ж, — сказала главврач, — тогда оставляем ещё на несколько недель подлечиться. Надо научиться чётко следовать режиму, — с этими словами она закрыла свой блокнот для записей о пациентах и глазами приказала нам выйти из кабинета.

Я рыдала как сумасшедшая, хотя, по сути, я такая и есть. Сидя на своей койке опять в наблюдательной палате, я вытирала слёзы о синий свитер.

— Что случилось, кто посмел тебя обидеть? — обеспокоенно спросила Анжелика, пока ставила капельницу другому пациенту.

— Меня оставляют ещё на несколько недель, — заплаканным голосом со всхлипами ответила я.

— Ты что, дома совсем не ела, что ли?

— Так наоборот, много ела, говорят.

— Вот ведь не угодишь им. Ну ничего, останешься здесь ещё немного. Ты не обращай внимания на то, что эта главврач говорит, тебя всё равно скоро выпишут, ты ведь уже здорова, по тебе видно.

Я не была здорова и прекрасно знала это. Но выписки хотелось ужасно, и слова Анжелики всё же немного успокаивали. Я старалась меньше плакать, чтобы не подумали, что я истеричка. Хотя душа моя рвалась на части. Мне хотелось плакать постоянно. Поэтому я всегда улыбалась, улыбалась всем подряд, ведь я всегда так делаю, когда мне плохо, я улыбаюсь, привыкла прятать боль за улыбкой. И сидя в палате, я также улыбнулась медсестре и сказала, что всё хорошо, что я уже успокоилась, что верю в свою выписку.

Выписка…

Несмотря ни на что, Анжелика оказалась права. Прошло совсем немного времени, и меня опять начали выпускать на выходные и среди недели. Постепенно я заново училась жить дома, училась жить с родителями, и это оказалось очень сложным. Мы постоянно ссорились, виной тому было то, что моя болезнь выводила их из себя. Особенно папа и родственники по его линии отказывались принимать тот факт, что у ребёнка может быть желание к саморазрушению. Они никак не могли понять и до сих пор не понимают, что анорексия — это не нежелание есть, это нежелание жить, желание убить себя, намеренное голодание, отказываешься от еды не потому, что не хочешь, а потому, что так говорят демоны в твоей голове, которые желают твоей смерти.