тихий ребёнок .Рпп как образ жизни.

Глава 2. Школа

Я просыпаюсь в своей кровати, мама сидит передо мной и ласково поглаживает по голове.

— Тише, тише, — говорит она, — всё хорошо, ты просто проспала, сейчас просыпайся и начинай собираться потихоньку.

Она выходит из комнаты, а я сажусь в постели и смотрю на часы, уже семь утра, хотя я должна была проснуться в пять, чтобы успеть собраться.

«Какое же я ничтожество, — думаю я и в бессилии опускаю руки на колени, — раз даже не могу проснуться вовремя». Потом я быстро вскакиваю с кровати и бегу собираться, у меня осталось всего сорок минут, чтобы сделать зарядку, накраситься и одеться. Однако мама, видимо, хочет меня добить, она кричит из кухни:

— Николь, иди завтракать.

Обычно я встаю раньше специально, чтобы не завтракать вместе с семьёй. А сегодня мама разбудила меня сама, это значит, что она меня заставит что-нибудь съесть.

— Спасибо, мам, я в школе позавтракаю, уже не успеваю дома! — кричу я, пытаясь отделаться от маминых глупых попыток меня накормить, разве она не видит, что я и так жирная.

— У тебя что, опять началось? — грубо возмущается папа, сидя в кресле, это его любимая фраза, он всегда её использует, когда у меня проявляются признаки анорексии, хотя я б сказала, что у меня никогда и не заканчивалось. — А ну ешь давай.

Я вздыхаю и сажусь за стол, мне приходится есть чёртову овсянку. Я чувствую, как калории растекаются по моему и так жирному телу. Всё, о чём мне думается в этот момент, так это то, что сегодня я больше не буду есть ничего, а может, и завтра тоже, пока овсянка полностью не сгорит в недрах моего организма. Обычно я не ем такую сильно углеводную и калорийную пищу. На завтрак я ем творог или просто фрукты, ягоды, а тут мама навалила мне целую тарелку овсянки, и мой внутренний калькулятор уже быстренько посчитал, что вся дневная норма калорий истрачена.

С горем пополам я отправляюсь в школу. Не знаю, что происходит в моём животе, но у меня создаётся такое ощущение, что там вулкан извергается. Он бурлит и издаёт странные звуки, вот что значит непривычная пища для организма. Хотя меня всю неделю мучает тошнота и боль в желудке, не знаю с чем это связано, однако я уже несколько раз уходила из школы, звонила маме и говорила, что мне плохо. Конечно, плохо мне всегда, мне постоянно хочется плакать, просто хочется умереть, руки трясутся от тревоги, но при этом родителям-то я могу предъявить только физическую болезнь, мне гораздо легче сказать маме, что у меня болит живот, чем то, что у меня тревожное состояние, а оно бывает очень часто, особенно в школе.

И вот я уже сижу на уроке физкультуры. Мы вместе с Верой, моей подругой, говорим о разных вещах. Она говорит много, очень много, я даже не всё успеваю услышать. Мои уши то включаются, то выключаются на отдельных фразах. И вдруг разговор заходит о самоубийстве.

— Что бы ты сделала, если б захотела умереть? — спрашивает Вера. — Какой бы способ выбрала?

Мы сидим с ней на лавочке для запасных, в зале шумно, мальчики играют в футбол, а я переношусь назад, куда-то давно, в своё детство, туда, где я лежу на кровати в квартире бабушки Гали. Узорчатый ковёр располагается на всю стену, я развалилась на всю бабушкину кровать и вытянула ноги. Сама бабушка в синем халатике сидит на стуле у тумбочки и, облокотившись на неё рукой, задумчиво читает кроссворд. Я лежу и думаю, думаю о многих вещах, я ещё маленькая, ещё не хожу в школу, мне уже не хочется жить. Я вспоминаю мамину маму, помню, мама рассказывала, что она умерла во сне, я хочу так же, думаю я, хочу умереть во сне, хочу так умереть, чтобы было не больно. Я провожу пальцами по узору на ковре и шёпотом прошу:

— Господи, пожалуйста, можно мне так умереть, чтобы было не больно?

Я начинаю перебирать в своей голове все варианты самоубийств. И прихожу к одному единственно верному — наглотаться таблеток, наглотаться таблеток и заснуть, заснуть навсегда.

— Да нет, — говорит Вера, — а если у тебя с желудком что-то случится, это же, наверно, живот будет очень сильно болеть после такого количества таблеток.

Я задумываюсь над её словами, нет, думаю, не будет, если что вдруг, то я просто выпью ударную дозу своих антидепрессантов, транквилизаторов, нейролептиков, в общем, всего того, что мне прописал врач, всего того, что у меня лежит в коробочке в портфеле, а дальше засну и буду ждать своей кончины.

Перед пятым уроком меня начало сильно тошнить, скорее от тревоги, чем от какого-либо отравления. Я всё же решила пойти в медпункт, думала, посижу там один урок, подышу немного воздухом из окна, и мне станет легче. Однако сидя в медпункте, я смотрела на мигающие на потолке лампочки, пока врач разговаривала с моей мамой по телефону, она решила отправить меня домой, раз мне плохо, и я пошла, а что мне оставалось делать.

На воздухе по дороге домой тошнота почти прошла. Меня накрыло ужасное чувство вины, ведь я просто так, без какой-либо причины прогуливаю уроки. Слёзы сами собой покатились из моих глаз. Я вновь почувствовала себя таким ничтожеством, что захотелось умереть.

Дома ситуация только ухудшилась, мама начала на меня ругаться, потому что я не пила таблетки от отравления. Конечно, я их не пила, ведь я не считала, что у меня было какое-либо отравление, да у меня его не было, меня тошнило от тревоги, очень сильной тревоги. Я хотела всё рассказать родителям, но мне казалось, они не поймут. Так что каждый раз, когда мама начинала орать по поводу того, что я безответственная в отношении своего здоровья, я вновь и вновь заливалась слезами и лишь проговаривала:

— Мамочка, я считаю себя таким ничтожеством.

— Что за глупости, — отвечала она, выпучив на меня глаза, — вовсе ты не ничтожество, просто таблетки надо пить вовремя.

Она не понимала, дело было не в таблетках. Ситуацию ещё ухудшало и то, что по приходе домой мне безумно хотелось есть. И я объедалась, потом ненавидела себя за это. В какой-то момент моя ненависть дошла до того, что я просто решила себя наказывать каждый раз, когда переедаю или делаю что-то не так.