тихий ребёнок .Рпп как образ жизни.

Глава 3. Фотосессия

Близилась зима, и с каждым днём приближалась она, фотосессия. Фотографироваться я ненавидела с самого детства, с того самого момента, когда увидела себя на фотографии, увидела и поняла, насколько я уродлива. Мама же фотографировать просто обожала и, к слову, обожает до сих пор. Она хотела, чтобы каждый мой шаг был запечатлён на фотоплёнке, и выставляла это в своих соцсетях. Ну а теперь я стою и дрожу перед дверью в кабинет психолога, как символично, именно в этом кабинете решили устроить фотосессию. Я не готовила никаких речей, не писала стихов, как делали другие одноклассники, просто красиво оделась и накрасилась по возможности. И вот я уже стою, стою с какой-то старой книжкой в руке. Фотограф — молодой парень, он говорит, как мне лучше повернуться, как лучше взяться за пиджак. Какая банальщина, думаю я, глядя на глобус, стоящий в кадре, и стопку книг на столе возле меня, ну просто типичные школьные фотографии.

Парень подзывает меня к себе и показывает на экран своего фотоаппарата. Мне хватает одного мимолётного взгляда, чтобы понять всё, чтобы захотеть сейчас взять и выпрыгнуть из окна. Я смотрю на кадр и вижу, господи, да какой же я урод, это у меня что, ещё и второй подбородок. Я чувствую, как слёзы подходят и вот-вот польются из моих глазниц на волю вместе с моей тушью. Я уже не слышу, что говорят мне рядом стоящие люди, просто беру свой портфель и ухожу. Ухожу недалеко, всего лишь в кабинет английского. Сажусь за нашу с Сашей парту. Мне так хочется, чтобы меня пожалели, чтобы кто-нибудь подошёл, обнял, но этого не происходит, всё остаётся на своих местах, одноклассники продолжают разговаривать, а я сижу в уголке за своей партой и пытаюсь сдержать слёзы.

Вот уже проходит несколько секунд, и моя рука достаёт из пенала заточенный специально для такого случая колпачок от ручки. Он так легко и приятно проносится по моей коже. Раз царапина, два, три. «Да расцарапай всю руку! — говорит мне внутренний голос. — Такое ничтожество этого заслуживает». Я слушаюсь, кровь течёт по запястью, а я всё не останавливаюсь, просыпаюсь только тогда, когда понимаю, что испачкала белую кофту. Убираю колпачок обратно в пенал, он мне ещё пригодится, и вдруг слышу Сашин голос, видимо, она вернулась с фотосессии.

— Где ты уже успела так пораниться? — она обеспокоилась, а я лишь убираю руку и говорю, что ничего страшного, я признаюсь ей, что страшнее то, что я урод. — Да перестань, я тоже на фотографиях не получилась, это с фотографом, наверно, что-то не так.

— Ага, — говорит Вера, оборачиваясь к нам с передней парты, — точно с фотографом, он и меня какой-то жирной сфоткал.

— Так что не переживай, — ласково поглаживает меня Саша по плечу, а мне от этого не легче, ничуть не легче, с этого момента я чётко решила вернуться к своему весу, ведь я больше не могу быть настолько жирной. Той осенью я весила шестьдесят четыре килограмма.

Я решила начать всё по новой, опять старалась не есть. Это удавалось мне гораздо сложнее, ведь чувство голода преследовало меня везде. И вот однажды, стоя у холодильника, я вновь это осознала, что всё переедаю и переедаю. Как лампочка, в моей голове возникла идея, нет, конечно, она была там и раньше, но именно в этот момент она показалась мне наиболее реальной, я и раньше пробовала вырвать еду, но у меня ничего не получалось, а сейчас я решила, что не уйду из туалета, пока не сделаю своё дело.

И я пошла, спустилась в подвал, чуть согнула колени и начала свои бесконечные попытки. Конечно, не с первого раза, но у меня всё-таки начало получаться, и я стала практически зависима от рвоты. Я спускалась в подвал почти каждый день, точнее, спускалась каждый день, но не каждый день удавалось совершить задуманное.

От бесконечной боли в горле я рассасывала таблетки от кашля. Вся моя жизнь превратилась в один сплошной круг, мучительный круг, ожидание — еда — переедание — рвота. И это работало, я начала худеть.

Вставать с кровати стало тяжело. Глаза постоянно хотелось закрыть, нет, не спать, просто закрыть, чтоб не видеть этого мира. Уже наступила зима, и холодно было жутко. Повсюду лежал грязный снег. Мне не хотелось ничего. Не хотелось говорить, не хотелось улыбаться, не хотелось проявлять каких-либо эмоций. Я опять перестала общаться с друзьями. Только в школе мы иногда обменивались парой фраз.

Как-то днём мама забирала меня со школы, она попросила меня вбить в навигаторе нужный адрес, а я не поняла, думала, ей нужен маршрут, как оказалось, это разные вещи.

— Мам, чтобы показался маршрут, нужно скачать приложение, — тихо пролепетала я.

— Да какое приложение, просто скажи мне адрес, — уже начала злиться мама. А я молчала, я не понимала, чего она от меня хочет.

Мама разозлилась и повысила тон. А мне стало страшно что-либо ей говорить. Моё молчание разозлило её ещё больше, и тогда она прям взорвалась, начала кричать матом на всю машину и бить по рулю. Я отшатнулась, думала, она меня сейчас ударит. Она так кричала, что аж слюни летели во все стороны. А я смотрела в одну точку, и слёзы лились из моих глаз. Я пыталась их сдержать, но ничего не получилось, пыталась отвернуться, чтобы мама меня не видела, не видела, что я плачу. Она начала называть меня манипулятором, говорить, что я могла бы спуститься с высот к обычным людям и удостоить её ответом. У меня все слова разом ушли куда-то далеко в горло, и я не могла ничего, кроме как пытаться сдержать слёзы, на маму было страшно даже смотреть. Она кричала, что я эгоистка, что забочусь только о своих проблемах, строю из себя страдалицу, виню в своих проблемах других, а за собой никаких изъянов не замечаю.

В момент, когда мама взрывается, я особенно осознаю, насколько она меня не понимает. Во всех своих проблемах я виню себя и только себя. Ненавижу, не уважаю и не люблю только себя. Но я не понимаю, зачем мама притворяется, что принимает меня. Наверно, потому что я её дочь и ей нужно меня терпеть. Понимаю, что это очень сложно.