тихий ребёнок .Рпп как образ жизни.

Глава 4. Насмешливый взгляд

Помню, как, придя после тренировки, всё, чего мне хотелось, это объесться и лечь смотреть фильм или сериал, заполнять пустоту чем-то вкусным и увлекательным, забываться, чтобы не чувствовать ничего. И вот я с тарелкой в руках готовлю себе ризотто, смешиваю рис с яйцом и разными добавками, накладываю большую порцию в свою тарелку. Вдруг чувствую на спине его, насмешливый взгляд, мамин взгляд, она стоит и насмехается.

— Ты что, всё это съешь? — спрашивает она, а мне кажется, что вот-вот, и она начнёт смеяться что есть мочи. Я просто сбегаю, сбегаю в свою комнату, сажусь на кровать и пытаюсь заполнить пустоту, пытаюсь заполнить эту пустоту, эту боль, этот страх и стыд, всё это я пытаюсь заполнить едой, запихиваю в себя рис и проглатываю, даже не замечая. Сердце колотится в груди, какое же я ничтожество, думаю я.

Возможно, взгляд и не был насмешливым, возможно, мне просто показалось, но одно было точно — она посмотрела, а я испугалась.

А теперь я сижу в небольшой уютной квартирке и в который раз слышу:

— Что тебя беспокоит?

И в который раз отвечаю:

— Мне тревожно, — и добавляю: — Я не могу есть, особенно при людях.

— В каком смысле? — оживляется психолог, убирая свои светло-русые кудряшки обратно в пучок. — Тебе страшно? Ты испытываешь дискомфорт?

— Да, очень сильный, — вырывается из меня поток слов, и я уже не могу его остановить, — когда я прихожу домой, я молюсь, чтобы мамы и остальных там не оказалось, чтобы я смогла сама одна пройти на кухню и нормально покушать, чтобы никто мне не мешал. Иначе если кто-то будет на меня смотреть, я просто не смогу есть, мне будет настолько некомфортно, что я могу начать плакать или кричать.

— А ты можешь попросить маму выйти из кухни?

— Нет, конечно, тогда она поймёт, что я собираюсь есть, я не хочу, чтобы они вообще знали, что я ем. Для меня сам факт того, что кто-то думает о моём употреблении пищи, вызывает огромнейший дискомфорт.

— Ну есть же как-то нужно всё-таки, — грустно смотрит на меня психолог, а я лишь безнадёжно киваю. — У тебя же есть своя комната, ты можешь поесть там?

— Знаете, раньше я всегда ела в своей комнате, всегда пряталась там, потому что очень боялась осуждения за большие порции. Я сидела на своей кровати и впихивала в себя всё подряд. Теперь каждый раз, когда я захожу в свою комнату с едой, мне кажется, что я прячу свою запретную высококалорийную заначку, такую постыдную и жирную, ту, которая сделает меня ещё толще, чем я есть.

И это была абсолютная правда. С тех пор как я заболела, начала худеть, я больше не могла есть в своей комнате. Не только из-за того, что мне хотелось держать её в чистоте, но и из-за плохих воспоминаний. Я заходила в комнату и буквально видела себя, ту себя, которая сидит на кровати и объедается. От этого зрелища меня начинало тошнить.

Будучи голодной постоянно, я ходила очень раздражительной. Поесть я могла только на кухне, а мама проводит там почти всё своё свободное время. При ней есть у меня не получалось, а есть хотелось, я приходила со школы очень голодная и уставшая, на кухне меня встречала мама, начинала что-то рассказывать, а мне хотелось её ударить, ударить со всей силы или стоять и плакать, долго-долго плакать, потому что под её взглядом есть я не могу, мне постоянно кажется, что все смотрят на меня с усмешкой, особенно когда я ем. Маме я ничего этого не говорила, лишь улыбалась ей в ответ и уходила в свою комнату плакать и бить себя со всей силы, бить по животу, бить стены.

— Ай! — крикнула мама, когда однажды сунула руку под воду, где я мыла посуду. — Как тебе не горячо? — спросила она меня, а я лишь мотнула головой. Все руки были уже красными, вода и вправду была очень горячей, но мне это нравилось, нравилось терпеть эту боль, хоть что-то может меня отвлечь от еды, думала я и делала воду ещё горячее.

Бывали ситуации, когда я приходила домой, а мама ложилась спать на кухне. Я тихо-тихо открывала холодильник и доставала оттуда еду, так же тихо, как я делаю это утром, чтобы не разбудить никого. Со временем я начала панически бояться громких звуков. Любые крики для меня — просто ад. Я не могу больше ходить в кино, потому что там звук играет слишком громко. Даже смыть в унитазе за собой для меня каждый раз превращается в большую проблему.

— А как насчёт положить еду в тарелку и уйти в другую комнату, не свою, у вас же в доме много комнат, — неуверенно говорит психолог.

Я вся дрожу, пытаясь согреть ноги у обогревателя, ни плед, ни подушки мне не помогают, зима — моё самое нелюбимое время года. В моём городе снег всё равно не выпадает, только приходится одеваться теплее, вот и вся романтика.

— Вы не понимаете, — качаю я головой, — я не могу нормально есть, мне обязательно надо кусочничать.

Я не смотрю ей в глаза, один лишь факт того, что мы ведём разговор о еде, вводит меня в краску, мне очень стыдно, мне не хочется этого говорить, однако эта женщина внушает доверие, и я решаю ей открыться.

— Что значит кусочничать?

— Люблю есть всё, но по чуть-чуть. Мне постоянно нужно доставать что-то из холодильника, я могу откусить один раз, но зато от каждого продукта.

И это чистая правда, обычные приёмы пищи не для меня, хоть психиатр и говорила мне, что это неправильно, что у меня должен быть режим, но я ничего не могу с собой поделать, мне постоянно хочется чего-то разного. Именно поэтому у нас в холодильнике всегда лежит куча открытого мороженого, открываешь упаковку, а оно надкусанное.

— Я тебя поняла, — говорит психолог и чуть улыбается мне уголками губ, — я попробую поговорить об этом с твоими родителями.

— Спасибо, — киваю я, хотя навряд ли это что-то изменит. В прошлый раз, когда я попросила маму выйти из кухни, потому что я хочу покушать, она начала на меня кричать, опять взорвалась, сказала, что кухня общая комната и она имеет на неё такие же права, хотя я вовсе её не выгоняла, просто попросила.