тихий ребёнок .Рпп как образ жизни.

Глава 6. Семья

Между всеми моими проблемами и переживаниями не стоит забывать ещё и о том, что много энергии занимали экзамены. В девятом классе я поняла, что абсолютно не знаю, чего хочу, что умею, не знаю, куда мне идти дальше, единственное, чего мне хотелось, это бежать, бежать из школы. Почему? Ведь десятый и одиннадцатый классы наверняка могли бы дать мне больше времени на подумать. Однако они не могут дать мне профессии. А вдруг, пока я буду учиться в одиннадцатом и десятом классе, мои родители разведутся и я останусь ни с чем, папа, как всегда, нас бросит, мама начнёт вести себя странно, а у меня не будет даже возможности заработать себе на жизнь. Нет, подумала я, и решила поступать в колледж. Только вот в какой именно колледж? И как именно в него поступать? И как объяснить родителям, почему я хочу бежать со школы?

Нет, конечно, в мой лицей меня бы и так не взяли, у меня в девятом классе вдруг образовалась куча троек в четвертях, а значит, и аттестат планируется не самый красивый.

Не знаю почему, но мне до жути захотелось стать психологом. Помогать таким, как я, показалось наилучшей идей. Папа же, который думал, что я стану дорожницей и продолжу его дело, был в исключительно расстроенных чувствах, он никогда не оставляет попыток и продолжает уговаривать поступать в дорожный колледж.

Для меня любая дорога, которую предлагает папа, кажется неровной и неустойчивой, как будто я встану, а она развалится. Честно говоря, мне даже хотелось бы куда-нибудь переехать, куда-нибудь в другой город, не только потому, что я хочу сменить обстановку и повидать новые места, но ещё и потому, что хочу сбежать от папы, от его постоянных предложений, хочу разрушить его ожидания обо мне, хочу, чтобы он понял, я не буду им соответствовать, я не буду, как он.

— Я поговорила с твоими родителями, — сказала мне психолог, когда мы в очередной раз сидели вечером в её небольшом кабинете. — Они абсолютно не ждут от тебя никаких заоблачных результатов, понимают твоё состояние, я им объяснила, что ты можешь даже не сдать, они вполне нормально к этому относятся, не понимаю, чего ты так боишься. Твой папа сказал, что ему пофиг на экзамены.

Конечно, ему пофиг, подумалось мне, ему бы даже лучше, если бы я не сдала экзамены, ведь я бы тогда осталась вместе с ним навсегда в его цепких когтях, которые так и норовят утащить меня в царство, где я буду подчиняться только ему и ему, всю жизнь я буду ему должна, всю жизнь я буду перед ним виновата, всю жизнь я буду, как сейчас, не в состоянии сказать ему и словечко того, что я о нём думаю на самом деле, не в состоянии отказать ему.

Именно по этой причине хорошо сдать экзамены — это не родительская прихоть, а моя, это я поставила себе цель, почти невыполнимую, и упорно пыталась идти к ней.

Я и слушать не хотела мамины уговоры о том, что мне нужно лечь в больницу. Хотя, возможно, она была права с самого начала. Когда мне стало хуже, она сразу же сказала, что мне следует спросить у врача, есть ли в больнице свободные места. Нет, нет и нет, подумала я и не стала ничего спрашивать. Только упорно продолжала говорить маме, что меня не положат, я для этого не слишком неадекватная.

Вдруг настал период, когда родительские ссоры прекратились. Точнее, как прекратились, уменьшились.

— Мне страшно, — сказала я тогда психологу.

— Почему? — недоумённо спросила она.

— Ну знаете, — пролепетала я, — у папы всегда так, он увлекается чем-то и ходит весёлый, в приподнятом настроении, только и говорит об этом. Сначала у него была его фирма, потом он завёл ферму, потом у него было ещё что-то, — я беспомощно развела руками, потому что не помнила бесконечные папины интересы, — а теперь на нашем участке строится ещё один дом, и папа только об этом и говорит, только и говорит, что о том, как он будет там развлекаться, как мы вместе будем туда ходить. И знаете, он весь ходит такой, в приподнятом настроении, как будто ничего не происходит, здоровается со мной каждый раз, как будто у меня вовсе нет биполярной депрессии. На выходных предлагает куда-нибудь съездить. Однако я понимаю, что будет потом, потом дом достроят, папа будет какое-то время ходить грустный и измученный, а потом найдёт себе что-то новое, только это уже будет никак не связано с нашей семьёй, он опять перестанет появляться дома, опять перестанет здороваться с нами и улыбаться нам, всё вернётся на круги своя. Так что, — я вздохнула, — я боюсь, боюсь привыкнуть к этому, привыкнуть к постоянным папиным улыбкам. К тому же они раздражают, когда я в таком состоянии. Раздражает, что он предпочитает не замечать, впрочем, как всегда, все мои проблемы и недостатки. Конечно, он спрашивает, как у меня дела, говорит, что любит меня, но я чувствую, чувствую, что ему в тягость я, я и моя болезнь.

Я совсем не заметила, как из глаз полились слёзы, как же это больно, когда любимый человек так с тобой поступает. Больно бывает, когда мама взрывается, но лучше выдержать любой крик, чем постоянно слышать это молчание.

— Так, — отрезвляюще говорит психолог. — Давай я тебе сейчас дам ручку и бумагу, и ты распишешься мне за то, что пока мы ведём с тобой терапию, ты не будешь с собой ничего делать.

Я лишь усмехаюсь, всё это кажется мне таким глупым, но в её глазах я вижу явный испуг. Беру ручку и расписываюсь на листке, предварительно написав на нём, что не буду с собой ничего делать. Обещание кажется мне пустым. Но тем не менее на следующий день оно меня удерживает. Я смотрю в зеркало на своё тело, а точнее говоря, на свой живот и руки, все искалеченные. Интересно, думаю я, а эти шрамы ещё можно восстановить? Ну уж нет, пусть останутся со мной навсегда. Больше я не буду оставлять на себе шрамов, но эти пусть будут со мной, я буду помнить вечно.