тихий ребёнок .Рпп как образ жизни.

Глава 10. Тревога

Очень сильная тревога сковала всё моё тело. Мне даже в туалет сходить было сложно из-за того, что просто не получалось расслабиться. Ни одна клеточка моего тела не могла спокойно вздохнуть, я постоянно ждала чего-то плохого, чего-то страшного, что надвигалось сзади, а может, и спереди, возможно, падало на меня сверху или поднималось снизу, я не знала точно, однако оно было, было это что-то, что непременно хотело испортить мне жизнь.

Врач на каждом приёме каждый день у меня спрашивала:

— Ты переживаешь из-за еды?

— Да, определённые переживания у меня были. Я переживала из-за своего веса и взвешивалась каждый вечер по приходе домой из стационара.

Я ела очень быстро, не знаю почему, это меня пугало. А ещё ужасным было то, что я ела не как всё в столовой, а на виду у санитарок, считай, в коридоре, напротив процедурного кабинета. Там стоял небольшой столик, и я садилась за него за завтраком, за обедом и за ужином, пока туда-сюда мимо меня проходили разные люди. Некоторые подсаживались, и это было просто невыносимо, иные кидали на меня беглый взгляд, чего я тоже терпеть не могла, я стеснялась, даже когда мне желали приятного аппетита.

Я сидела за столом, а руки мои тряслись. Возможно, я ела быстро, чтобы как можно меньше людей увидели, что я ем. При этом мне было стыдно признавать тот факт, что я ем быстро. В общем, в любом случае приём пищи для меня выходил пыткой. Однако я всегда понимала, основная моя проблема не в этом.

— Ты переживаешь из-за экзаменов? — спрашивала меня врач. Все мне твердили, что переживать не нужно, что как сдам, так сдам, что ничего я с этим поделать не смогу всё равно. А я переживала, я всё равно продолжала переживать. Ведь это же моё будущее. Моё будущее в моих руках. Однако и это я не считала своей главной проблемой.

Да, я ходила на экзамены из больницы. Я стояла и тряслась. Это была мучительная пытка для меня.

— Если будет плохо, выйдешь, поднимешь руку и выйдешь, — говорили мне все учителя, знающие о моей проблеме, но я сидела, сидела до конца, хотя было плохо, очень плохо. На математике мне казалось, что вот-вот, и меня стошнит, стошнит прямо на все эти бланки, я не могла сосредоточиться ни на одном задании. А после экзамена позволила себе расплакаться. Тогда я сидела рядом с папой, понимала, что через несколько минут отправлюсь в больницу, и просто плакала, плакала от безнадёжности жизни, мне казалось, я написала экзамен на два, мне казалось, я не сдала.

— Я же не могла, я же не настолько глупая, — пыталась выговорить я и разрыдалась, папа как-то пытался меня утешить, но что уже могло мне помочь, я уже была уверена в безнадёжности моей жизни.

Тревога настолько сильно сковала меня, что даже трудно было делать капельницы, иголка просто выскакивала из вены. Я и так боялась делать эти процедуры, любые уколы для меня — всегда стресс, а тут их приходится перекалывать по нескольку раз.

…

Потихоньку я свыклась со своим пребыванием в больнице. Больше начала общаться с соседками по палате. Зарина долго отказывалась поверить, что мы находимся в психушке, и это было довольно смешно.

— Ну как же, — недоумённо говорила она, — это же не психушка.

— Ну ладно, это дорогая психушка, — говорила я, и мы с Варей начинали смеяться.

Девочки поддерживали меня, когда я шла на экзамены, мы вместе обсуждали новые больничные новости, пили чай, подолгу разговаривали, рассказывали свои истории. Они уже стали мне родными, как сестры, мне уже не хотелось с ними расставаться. Я привыкла жить в больнице, я привыкла к законам больницы, и вдруг врач сообщила мне прекрасную новость:

— Николь, скоро у тебя консилиум, а там и выписка.

Конечно, это должно было меня обрадовать. И меня это обрадовало, однако я уже успела полюбить больничную жизнь, привыкнуть к ней, и как после этого мне было возвращаться в реальный мир, где царят лишь одиночество и жестокость. Тем более я понимала, что тревога моя никуда не делась, что я так до сих пор и не могу жить спокойно, меня до сих пор что-то гложет, я до сих пор боюсь есть. Но лучше уж я разберусь в этом дома, подумала я и пошла собирать свои вещи.

Половина

Мне страшно быть самой собою,

Мне страшны мысли все мои.

Но за улыбкой я все скрою,

Все горести, пороки все мои.

Мне говорят все: — Ты здорова!

Ты так бодра и весела!

Лишь врач мне скажет, что убита,

Убита пусть и юная душа.

И вот таблетка за таблеткой,

Хоть что-нибудь должно помочь?

Чтобы ступенька за ступенькой

Болезнь ушла от меня прочь.

Нет, не уйдёт, ведь мы едины,

Она моя, а я её.

Одного целого мы половины,

Пропитанные ядом, ну и что?

Я без неё не знаю мира,

Я без неё не смогу жить.

Болезнь — моя вторая половина,

И с ней мы вместе будем гнить.

Эпилог

Консилиум прошёл гладко. Единственное, что меня довело до слёз, так это то, что я не знаю, что мне делать дальше. В десятый и одиннадцатый классы я идти не хочу, но и других вариантов пока тоже нету. Главврач посоветовала устроиться на работу, заняться благотворительностью или другими делами.

И вот я дома, я снова дома, я снова сижу у своего стола и записываю в своём дневнике эти строки. Точно знаю, что я не вылечилась, это, конечно, знает и мой врач. Хотя, смею заметить, три дня после больницы мне действительно было очень хорошо, я как будто пребывала в сильной эйфории после долгого затишья. А сейчас медленно, но верно возвращается тревога, я чувствую, как она подходит, как обхватывает своими тонкими когтистыми лапами мою грудь, чувствую, как эти когти впиваются в мою кожу, на ней остаются шрамы, неизлечимые шрамы.

Да, безусловно, мне лучше, чем было до больницы, я могу отвлекаться от своих навязчивых мыслей, я могу иногда отвлекаться от тревоги. Однако это получается ненадолго, проходят минуты, считаные минуты, и всё возвращается.