Тихоня с изъяном

Глава 7

В безмолвной тишине мы простояли долго. Даже Степан не решался влезть с требованиями, только поглядывал через окно то ли опасливо, то ли рассерженно.

— Я в деревню один не вернусь, — сказал он. — Слышишь, Аглая? Там Ваньку в старосты взять хотят, если ты со мной не поедешь, я должности лишусь.

Я поморщилась — бровь обожгло болью. Степан не впервые поднял на меня руку, но никогда раньше не бил в полную силу. Так, ударит слегка, толкнет, чтобы не мешалась, или пихнет в бок негрубо. Было обидно, но не больно. Не так, как сейчас.

— Мне че им сказать? — Степка харкнул на землю, вытер губы рукавом. — Померла Тонька или в приют ты ее сдала? А ты давай-ка, не дури, эту… оставляй здесь или в монастырь веди, там-то точно примут. Не говори им, главное, что у ведьмы она жила.

Тоня ни о чем не просила, давала мне возможность выбрать самой. Шмыгала носом и вытирала мокрое лицо ладошками, пока Степан говорил.

— Я тебя больше и пальцем не трону, слышишь? Прости уж, идиота, разозлила ты меня! Кто б на моем месте не так сделал, а? Баба из дому ушла, позор какой! Ну, погорячился, да и ты сама виновата — какой черт тебя дернул в город-то бежать?

Бровь снова прострелило болью, защипало губы. Я осторожно дотронулась до них, посмотрела на пальцы — кровь.

— Не пойду я с тобой, — ответила я наконец.

Мне не нужно было раздумывать над ответом, я давно решила, что без Степана мне жить даже лучше. Что хорошего с ним было, кроме первого года совместной жизни? До свадьбы со Степаном меня ни во что не ставили, к столу не звали, на праздниках не ждали. Сиротам нигде нет пристанища, от них требуется только одно — поскорее уйти вслед за своими родителями. Почему? Мне неизвестно. Так уж повелось.

Староста женился на мне, влюбившись в красоту, по его словам. Цветы носил, платья дарил, по дому помогал. Мне соседки завидовали, а я все искала в их восхищенных взглядах насмешку.

Бывало, скотница Зинка упрет руки в бока, разулыбается и спросит:

— И что он в тебе нашел? Бледная, худющая — страсть! Дитя ты такая тощая не выносишь, не родишь, так че зазря на тебе жениться? Околдовала, поди? Ну точно! Неспроста тебя с Матреной видели!

А что я могла ей ответить? Степана я не околдовывала, хотя возможность попросить у Матрены такую настойку у меня была, да она и сама предлагала. Мы с ней не были дружны, но были похожи: обе одинокие. Только она своим одиночеством упивалась, а мне смерть как хотелось с ним покончить. И все же — Степана я не околдовывала.

— Узнают бабы, — продолжала Зинка, — голову с плеч снимут!

Я моргнула, прогоняя воспоминания. Погладила Тоню по волосам, борясь с тревогой в груди. Ничего плохого она мне не сделает, так чего бояться?

— Я не выйду, — повторила я Степану и уставилась на него, не мигая. — Попробуй силой из дома вытащить, если получится — я вся твоя.

Тоня ойкнула, быстро присела и подняла тетрадь. Принялась шуршать страничками, ища нужную ей, но я ее остановила. Степан, увидев это, отпрянул от окна.

— Я деревенским скажу, что женился на тебе не по своей воле. Скажу, ты у Матрены помощи попросила и сама мне в этом призналась.

Я стиснула зубы, мысленно чертыхаясь.

— Так что, идешь? Не выйдешь — пеняй на себя.

Запугать удумал. Меня — ту, что с трех лет выживала, как умела. Голодных дней не сосчитать, сколько раз я, оставаясь ночевать на сеновалах поздней осенью, прощалась с жизнью — тоже. Замерзая, укутывалась в старенький платок, зарывалась в сено и грела себя дыханием, молилась матери и отцу, чтобы спасли. Они спасали, наверное, иначе почему я все еще жива? Туманными утрами вылезала из своего кокона, шла выполнять заданную работу, получала кусок черствого хлеба на целый день и уходила к следующему дому, в котором меня примут. Раз за разом, изо дня в день, из года в год.

Я зацепилась за эту мысль, нахмурилась. Все считали, что Матрена воспитывает Тоню, потому что та осталась никому не нужной сиротой, а значит, Матрена сможет передать ей свой дар. Всем известно: ведьме необходима преемница, и лучше, чтобы она была совсем юной.

Такой была я. И я несколько раз ходила к ней — попрошайничать. Получала тарелку щей, свежего хлеба, а бывало, и кусочек мяса. Матрена торопила меня: «Доедай и уходи», и никогда, ни разу она не заикнулась о том, чтобы я осталась с ней. А ведь могла приютить меня, обучить, передать силу мне… Почему она спустя несколько лет выбрала именно Тоню?

— Уходи! — рявкнула я со злостью, устав его слушать.

Степан почесал нос, снова харкнул и напоследок бросил:

— Сгинешь же, дура!

Может быть, и сгину, главное, без него. Это в первый год после свадьбы он был чутким и внимательным, а после… На его гулянки я закрывала глаза: приходилось. Пьянки стали постоянными и часто проходили в нашем доме. Так же часто его тянуло то к одной, то к другой бабе — думал, что я сплю.

Уйти от него мне бы не хватило решимости, да и куда? Все соседние деревни знают Степку и его жену, меня бы нигде не приняли. Единственным выходом было уйти в монастырь и солгать, что я вдова. В последнее время я думала об этом очень часто, даже почти собралась, но случилось то, что случилось.

Тоня в моих руках вздрогнула, отстранилась и подняла сияющие глаза на меня.

— Ты правда осталась!

— Тонь. — Я присела перед ней на корточки, шумно вздохнула. — Расскажи мне, чему тебя учила бабушка. Только читать или было что-то еще?

— Еще писать. Я писать умею и считать. Это плохо?

— Нет, что ты! А вот эта тетрадь… — Перед внутренним взором возникли затянутые чернотой глаза ребенка, шевелящиеся губы: она зачитывала заклинание. — Что в ней и чья она?

Девочка насупилась, сделала шаг от меня.

— Моя! Бабушка сказала, чтобы я берегла ее. Мне она от мамы осталась, а больше ничего! У меня ничего от мамы больше нет!

От мамы? Не от Матрены, получается…

— Что ты читала там, у лестницы? Это очень важно, Тонь. Ты могла убить моего мужа, понимаешь? Убийство — страшный грех! Так делать нельзя, даже если тебе кажется, что другого выхода нет.