Тиран в моем сердце

Пролог

Он.

Стекло бокала противно звякнуло о мраморную стойку бара. Я смотрел на отражение девчонки в зеркале напротив — она стояла в дверях гостиной, сжимая в руках потертый рюкзак, и смотрела на меня так, будто я был монстром, съевшим её детство. В её огромных серых глазах плескался страх пополам с любопытством, и это бесило меня больше всего. Она не должна была смотреть на меня с любопытством. Она должна была бояться. По-настоящему бояться.

— Дима, — голос отца звучал стальным, не терпящим возражений тоном. — Это твоя сестра. Алиса.

Я усмехнулся, не оборачиваясь. Сестра. Смешно. Какая же она мне сестра, если от её вида у меня сводит челюсть, а в крови вскипает адреналин? Её мать — очередная золотоискательница, охмурившая моего старого отца, а она — придаток к этому браку. Чужой сорняк на моей территории. И этот сорняк сейчас стоял в моём доме, в моей гостиной, и смотрел на меня с вызовом, который она даже не осознавала.

Я медленно повернулся. Отец стоял рядом с ней, положив руку ей на плечо, и смотрел на меня с предупреждением. Он знал меня. Знал, что я могу сделать. Знал, что я не прощу ему этой измены памяти матери.

Алиса была бледной, худой, с огромными серыми глазами, в которых плескался страх. Или ненависть? Нет, с такими глазами не ненавидят. Такими глазами молят о пощаде. Но я не умел жалеть. Я никогда не умел жалеть. Жалость — это слабость, а слабость я выжег в себе ещё в детстве, когда умерла мать, а отец привёл в дом первую любовницу.

— Привет, Алиса, — произнес я, растягивая слова. Мой голос сочился ядом, и я видел, как она вздрагивает от каждого моего слова. — Добро пожаловать в ад. Надеюсь, ты не будешь плакать. Я терпеть не могу мокрые места.

Она вздрогнула, но промолчала. Отец что-то возмущенно сказал, но я уже не слышал. Я видел только её — зажатую, дикую, чужую. И в этот момент я дал себе клятву: я сделаю всё, чтобы она сбежала отсюда. Потому что если она останется, я сделаю ей больно. Я чувствовал это каждой клеткой. Она была тем раздражителем, который выводил меня из себя, стоило ей только войти в комнату.

Я подошёл к ней ближе, и она попятилась, врезавшись спиной в косяк. Я навис над ней, чувствуя, как она дрожит. Я наклонился к её уху, так близко, что мои губы почти касались её кожи.

— Ты здесь никто, — прошептал я. — Запомни это.

Она сжала кулаки, и в её глазах промелькнула искра гнева. Это меня удивило. Огонек. В ней был огонек. И я решил, что задушу его. Сделаю всё, чтобы погасить этот огонь.

Она.

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он был красивым — той страшной, хищной красотой, от которой хочется бежать, но ноги прирастают к полу. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и глазами, в которых плескалась тьма. Он смотрел на меня так, будто я была врагом, которого нужно уничтожить.

«Добро пожаловать в ад», — сказал он. И я поверила ему. Потому что в его голосе не было ни капли шутки. Он был серьёзен. Он ненавидел меня. За то, что я здесь. За то, что моя мама заняла место его матери. За то, что я дышала его воздухом.

Я хотела ответить ему. Хотела сказать, что не просила этого. Что я не хотела переезжать в этот холодный дом, где даже стены пахли деньгами и одиночеством. Но я промолчала. Потому что слова застряли в горле.

Он наклонился ко мне, и я почувствовала его запах — терпкий, мужской, пьянящий. Я зажмурилась, когда его губы коснулись моего уха.

— Ты здесь никто, — прошептал он. — Запомни это.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри поднимается злость. Нет. Я не позволю ему запугать меня. Я не буду жертвой. Я не буду плакать.

Я подняла голову и встретила его взгляд.

— Ты тоже для меня никто, — сказала я тихо, но твёрдо. — И я не боюсь тебя.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько холода, что я пожалела о своих словах. Но отступать было поздно.

— Посмотрим, — сказал он и отошёл, оставив меня стоять в дверях с бешено колотящимся сердцем.

Я знала: эта война только начинается.