Тишина Арканиума. Том 2

Пролог: Молитва за здравие

— Я не знаю, что делать, доктор.
Старик промокнул уголки глаз белым платком. От платка пахло нафталином и тем особым запахом, который бывает только у вещей, переживших своих хозяев. На указательном пальце старика тускло блестело дешёвое серебро — колечко с крошечным крестиком, вытертым до гладкости многолетним трением о чётки, которых уже не было.
Он перекрестился — по-стариковски быстро, когда кончики пальцев едва касаются лба и плеч.
— Элен уже третью неделю не встаёт. Врачи пожимают плечами. «Возраст», говорят. «Деге..ративные изменения». А я смотрю на неё и вижу — она гаснет... Как свеча! Понимаете?
Марко сидел напротив, сплетя пальцы в расслабленный, почти молитвенный замок. Его кресло стояло так, что свет из окна падал на лицо старика, но сам доктор оставался в полумраке.
— Я слушаю вас, мистер Холмс. Продолжайте.
— Она не жалуется, — старик всхлипнул, промокая сначала правый, потом левый глаз. — Она всё время спрашивает про меня. «Ты поел? Таблетки принял?» А сама-то… Господи. Пятьдесят шесть лет вместе, доктор. Пятьдесят шесть!
Он снова перекрестился. Теперь медленнее, осмысленнее. Большим пальцем провёл по крестику на колечке, словно ища опору. Марко терпеливо ждал, глядя из полутьмы. Боковым зрением он посмотрел на левый край стола, где лежала медицинская карта Элен. Семьдесят восемь лет. Системная дегенерация соединительной ткани — суставы, позвоночник, клапаны сердца — всё превращалось в труху; к этому прибавились хроническая сердечная недостаточность третьей степени, фибрилляция предсердий, атрофия коры головного мозга (первые звоночки того, что он называл «уходом в туман»). Множественные сопутствующие. Ничего необычного. Старое тело разваливалось, как прогнивший дом.
— Ваши врачи предлагали что-то, кроме симптоматической терапии?
— Один профессор… из частной клиники… — старик вдруг заговорил быстрее, словно боялся, что его перебьют, — Экспериментальные методы. Но там деньги, доктор! Триста тысяч за курс! Откуда мне взять триста тысяч? У нас только пенсия да сбережения на старость…
Он снова заплакал. Тихо, без надрыва, но с какой-то всеобъемлющей усталостью. Платком промокнул нос, потом глаза, потом снова нос. И вдруг, словно спохватившись, зашептал:
— Господи, прости меня маловерного. Я Тебе обещал: каждое утро читать акафист о болящих. А я… я вчера уснул над Псалтирью. Элен кашляла — я вскочил, а потом уже не смог. Не смог, доктор! Руки не держат книгу... Глаза слепнут... А она лежит и шепчет: «Ничего, ничего, ты молись, я слышу».
Что-то такое было в голосе этого старика, что даже Марко на долю секунды задумался. О том, что такое, наверное, и есть самая крепкая любовь. Которая не кричит. Которая не уходит. Которая просто сидит напротив врача и вытирает слёзы платком с запахом нафталина.
Но только на долю секунды.
Доктор наклонился вперёд — так, чтобы его голос звучал ниже и доверительнее.
— У нас в лаборатории есть программы, о которых вы не слышали. Они не требуют денег. Они требуют… полного доверия.
Старик замер. Платок замер вместе с ним.
— Каких условий?
— Есть одна программа, — произнёс он, растягивая слова, как нитку из старой ткани. — Полная изоляция. Никаких звонков. Никаких посещений. Круглосуточная регенерация технологиями, не имеющими аналогов. Эффект может быть очень впечатляющим. Но есть нюанс.
— …какой?
— Она будет там одна. Без вас. Отчёты — раз в месяц. Встречи — после завершения программы. А завершиться она может через полгода. А может — через год. Или два?
Старик ахнул так, будто ему всадили нож в грудь. Платок повис в воздухе.
— Два года?! Она же… она без меня не заснёт, доктор! Пятьдесят шесть лет! — по его щекам снова потекло. — Она всегда говорит: «Пока ты не ляжешь рядом, я не усну». И я молюсь каждый вечер у её кровати. Я читаю «Отче наш» и кладу ладонь на её лоб! И она успокаивается… А если я уйду? Если я не буду рядом? Кто будет читать над ней молитву?
Марко потянулся к коробке с салфетками. Вытащил одну. Сложил пополам. Протянул. Старик взял ее дрожащими пальцами, даже не поблагодарив, и громко, по-детски несчастно высморкался.
— Я понимаю, вам тяжело, — продолжил Марко, откидываясь обратно в тень. — Но я должен быть честен. Даже если лечение даст результат… она не станет моложе. Она просто перестанет умирать прямо сейчас. А вы будете стареть отдельно. Без неё. И когда она выйдет — вы будете другим человеком. Более старым. Более больным. И тогда уже она будет ухаживать за вами.
Старик сглотнул.
— Или… — Марко сделал паузу. Такую длинную, что в ней могло уместиться целое чужое отчаяние. — Или вы могли бы подумать о другом варианте.
— О каком?
— Вы могли бы войти в программу вместе с ней.
Тишина стала плотной, как вода на глубине. Старик не мигал. Салфетка выпала из его пальцев и мягко опустилась на пол — белое пятно на сером линолеуме.
— В-вместе? Но я же… я же здоровее… Только давление, ну и…
— У вас тоже возраст, мистер Холмс. — перебил Марко, — Сердце, которое может не выдержать разлуки. Сосуды, которые могут преподнести сюрприз. Память, которая уже сейчас вас подводит, не так ли? — Марко чуть прищурился, — Я не настаиваю. Но если вы так сильно её любите… если не представляете жизни без неё… зачем вообще рассматривать вариант, где вы остаётесь, а она уходит? Разве не логичнее пойти вместе?
Старик молчал. Его взгляд бродил по столу — по бумагам, по ручке в подставке, по краю папки с зелёной завязкой. Всё, что угодно, только не в глаза Марко.
— Но мы же простые пенсионеры… а у вас, наверное, дорого…
— Мистер Холмс, — Марко улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз. — У нас есть спонсоры. Программы поддержки для супружеских пар. Стоимость снижается почти до нуля. Понимаете, парный эффект… он лучше поддаётся изучению. Нам выгодно брать пары.
— Парный эффект? — переспросил Холмс, не поняв, но и не пытаясь вникнуть.
— Именно. Поэтому мы и готовы идти на уступки. Но решать, конечно, вам. Если вы считаете, что сможете пережить год-два в одиночестве, пока ваша жена будет здесь… я подпишу документы только на неё.
Он потянулся к папке. Достал бланк. Положил на стол. Ручка легла рядом — чёрная, тяжёлая, с золотым ободком.
Старик смотрел на бланк, как на приговор.
— Я не могу оставить её там одну, — прошептал он. — Она не выдержит…
— Значит, вы хотите пойти вместе?
Старик поднял глаза. В них была полная, абсолютная капитуляция — та, которая приходит только когда человеку больше не за что держаться.
— Да, — сказал он твёрдо и с какой-то благодарностью. — Вместе. Мы пойдём вместе.
Марко кивнул. Взял бланк со стола — и небрежным, почти танцующим движением отложил его в сторону.
— Отлично. Тогда я подготовлю договоры на двоих. Приходите завтра с документами. И, мистер Холмс… — И здесь его голос вдруг переменился: стал тише, глубже, словно он вкладывал в эти слова не просто вежливость, а ту самую частицу искренности, которую обычно прячут подальше; веки его чуть приопустились, и во взгляде мелькнуло что-то мягкое, но отчего-то грустное, — Вы не представляете… как много пар жалеют потом, что… согласились на разлуку. А вы… вы будете вместе… До самого конца….
Старик всхлипнул. Протянул дрожащую руку к коробке с салфетками. Марко опередил его — вытащил одну, сложил пополам, вложил в старческие пальцы.
— До свидания, — сказал старик. — Спасибо вам. Вы… вы дали мне надежду.
Он встал. Пошёл к двери. Спина у него была согнутая, но шаг — почти твёрдый.
Марко смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась. Затем перевёл взгляд на папку. На зелёную завязку. На тонкую, почти незаметную этикетку сбоку.
На этикетке было написано: «ГРУППА 4. СУПРУЖЕСКАЯ ПАРА. ОСОБЫЕ УСЛОВИЯ: РЕЛИГИОЗНЫЙ КОМПОНЕНТ — ДЛЯ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ ФАЗЫ».
Он убрал папку в ящик стола. Запер ключом. И на секунду прикрыл глаза — так, будто устал. Или будто молился.
Но он не молился.
Он просто ждал завтрашнего утра.