Тишина, которая поет

9 глава

Квартира Марко пахла лавандой и статичностью. На столе — букет лилий в хрустальной вазе, те самые, что он носил ей в больницу год назад. Ливия смотрела, как их лепестки опадают на скатерть, одна за другой, будто ноты, сорванные с партитуры.

— Вернись ко мне, — его губы вылепили слова медленно, чётко, будто он читал их с клавиатуры. — Мы купим дом у озера. Тихий. Без машин. Без… всего этого.

Ливия коснулась вазы. Холод стекла напомнил ей о датчиках Кассиана. Без машин. Без всего этого. Она представила, как её скрипка пылится в шкафу под пледом, а пальцы замирают над учебниками сольфеджио для глухих детей. «Нормальная жизнь» Марко была гробом, выстеленным шёлком.

Она написала на туманном зеркале ванной: «Я ухожу». Буквы расплылись под конденсатом, как последние аккорды «Зимы», которые она больше не могла услышать.

-

Кассиан стоял в вагоне метро, прижатый к двери. Сенсорная бомба: стук колёс по рельсам, визг тормозов, голоса, слившиеся в белый шум — всё это врезалось в него, как удары тока. Он сжимал в кармане флешку с «Эхо_4.0», но вибрация поезда разбивала алгоритмы на куски. Слишком громко. Слишком много.

Мужчина рядом говорил по телефону, хохоча над шуткой. Его голос — фальшивая нота в симфонии хаоса. Кассиан сорвался:
— Заткнись! Ты убиваешь меня!

Крик вырвался неожиданно, пронзительно, будто струна, рвущаяся под смычком. Вагон замер. Люди попятились. Кассиан схватил чемодан с датчиками, швырнул его на пол. Корпуса треснулись, провода выползли наружу, как внутренности механического зверя. Он топтал их ногами, крича что-то о «тишине», о «Софии», о «Ливии».

Когда сотрудники фонда нашли его у платформы, он сидел в углу, обхватив голову руками. Губы шептали одно имя: «Ливия… Ливия… Ливия…».

-

Сообщение пришло на рассвете. Директор фонда написал: «Он в больнице. Говорит только ваше имя».

Ливия бежала через город, босиком в старых кедах. Асфальт дрожал под ногами — 220 Гц, ритм паники. У больничной двери она остановилась, поправляя дышащие волосы. Зачем я иду? Он лгал. Использовал меня. Но в кармане завибрировал телефон — Кассиан отправил голосовое сообщение. Она не услышала звук, но видела, как дрожат цифры воспроизведения: 00:03. Три секунды крика. Три секунды боли.

В палате он сидел на кровати, спиной к окну. На запястьях — свежие ссадины от ремней. В руках держал листок бумаги, на котором дрожащими буквами было написано:
«Простите за ложь. Но смотрите сюда —».

Ливия села рядом. Он протянул телефон. На экране — видео: японский скрипач в белом халате, глухой с детства, водит смычком по скрипке, опутанной лазерами. Стены студии вспыхивают золотом при каждом движении. В углу экрана — логотип «Эхо_4.0». Мужчина заканчивает пьесу, касается экрана, и на нём появляется текст: «Спасибо, Ливия. Это подарок вам».

Кассиан нарисовал в воздухе: «Он играет впервые за 20 лет. Ваша музыка живёт».

Ливия не могла говорить. Взяла его руку, прижала к своей груди — там, где сердце билось в такт вибрациям с прошлых тренировок. На экране скрипач улыбался, его губы складывались в беззвучное «спасибо».

Кассиан вытащил из-под подушки скрипичный ключ — тот самый, с трещиной. Положил на видео. На нём висела новая бирка: «Для Ливии. Версия 5.0. С разрешения».

За окном встало солнце. Свет упал на их руки, переплетённые над телефоном, и на миг Ливия почувствовала музыку. Не в ушах. В коже. В пульсе. В тишине, которую больше не нужно было бояться.

Она написала на его ладони: «Оставайся».

Он кивнул. Впервые за неделю его пальцы не дрожали.