Тишина между нами

Введение

Лера зажмурилась, из последних сил пытаясь сбросить с себя оцепенение, затем снова открыла глаза — ничего не изменилось. Абсолютная, всепоглощающая чернота, будто её проглотила гигантская чернильная лужа, не оставив ни щели, ни просвета. Воздух был неподвижным, густым и безвкусным, им невозможно было надышаться. Она вскинула руки перед лицом, помахала ладонью у самого носа — ни малейшего движения, ни тени в кромешной, осязаемой тьме. Казалось, само пространство перестало существовать.

В ушах — не привычная, уютная тишина перед сном, когда за окном мягко шуршат листьями деревья и доносится сонный гул города, а болезненная, режущая, давящая пустота. Физическое ощущение вакуума, как если бы кто-то безжалостно вырвал её слух вместе с корнем, оставив лишь две холодные, онемевшие раковины.

Инстинктивно она открыла рот и закричала изо всех сил, вложив в этот крик весь накопившийся ужас.

Ничего.

Только странное, щекочущее вибрацией ощущение в горле, когда голосовые связки напряглись и сомкнулись, и холодные пальцы на шее, ощутившие мелкую, беспомощную дрожь. Значит, звук был. Он родился, жил и умер, так и не долетев до её сознания. Он был призраком, тенью, которую она могла лишь чувствовать кожей, но не воспринимать.

Лера сжала кулаки, до боли впиваясь ногтями во влажные ладони. Еще недавно она заливалась звонким смехом над какой-то шуткой Насти в уютном кафе. Как звучал её собственный смех? Высокий, с легкой, срывающейся хрипотцой? Или глухой, низкий, будто подавленный? Она напрягала память, пытаясь вызвать из недр мозга эхо, но та отказывалась воспроизводить этот простейший звук, выдавая лишь картинку без саундтрека. Память предала её, став немым кино.

12 сентября. Кабинет отоларинголога

Воздух в кабинете был густым и спертым, пахло антисептиком и старой кожей кушетки. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь полузакрытые жалюзи, пылил над столом врача, освещая модель уха в разрезе — лабиринт из гипса и пластика, который теперь казался Лере чуждой и бесполезной планетой.

— Психогенная глухота, — произнёс врач, и Лера, не отрываясь, прочитала этот приговор по движению его усталых, обветренных губ.

Она научилась этому мастерству за последние месяцы отчаяния — с того самого дня, когда мир для неё резко и бесповоротно замолчал. Не отвлекаться на выразительные глаза, не искать подсказки в морщинках у висков — смотреть прямо на рот. Губы — вот новый источник истины, вот что важно теперь. Они двигались медленно, растягивая слова, будто говоря с неразумным ребенком или иностранцем.

— Возможно, временная. Острая стрессовая реакция, — шевельнулись его бледные, тонкие губы, и каждое слово было ударом молотка.

Эти слова крючьями вернули её в тот вечер. Яркий экран телефона, веселые огни улицы, свой собственный беззаботный смех, заглушавший всё. Телефонный звонок. Бабушкин голос, слабый, прерывистый, пойманный на грани помех: «Лер... помоги... плохо мне...» — заглушённый уличным грохотом и навязчивым смехом подруги. «Баб, я на улице, шумно! Перезвоню!» — бросила она в трубку, даже не вникнув в интонацию, в тот тихий ужас, что пробивался сквозь треск.

Только увидев потом пять пропущенных вызовов, она рванула домой, чувствуя, как леденящий ком подкатывает к горлу.

Дверь в ванную была приоткрыта, из-за неё падала на паркет полоска света. Бабушка лежала на холодном кафеле, неестественно маленькая и беззащитная, в луже розоватой, разбавленной водой крови. Лицо восковое, глаза закрыты. Лера не помнила, как хватала телефон, как звонила в скорую. Помнила только, как вдруг осознала — не слышит гудков в трубке. Не слышит собственных рыданий. Не слышит, как врач склонился над бабушкой, потрогал её холодную руку и покачал головой. Мир замолчал в тот самый момент, на пике её отчаяния и вины, выключив звук навсегда.

«Если бы я просто прислушалась... Если бы я была чуточку внимательнее...» — но эта мысль-пила, крутившаяся в голове днями и ночами, не возвращала ни слух, ни самую родную душу.

Мать, сидевшая рядом на стуле, сжала её руку так сильно, что кости хрустнули. Лера увидела, как её накрашенные губы беззвучно дрожат, как напряжены мышцы шеи. Многие фразы она уже хорошо научилась понимать без звука:

— Как это временная? Что значит «возможно»? Когда она снова сможет слышать? — губы матери подрагивали, выдавая панику, которую она тщетно пыталась скрыть.

Врач тяжело вздохнул и развёл руками. Его плечи поднялись к ушам в универсальном, извечном жесте беспомощности человека перед загадками мозга.

— Может через месяц. Может через год. Может... — он замолчал, отвел взгляд.

Но Лера поймала это слово, чётко сформированное, беззвучное, вылетевшее с его губ, словно черная муха:

Никогда.

Мать разрыдалась. Лера наблюдала, как крупные, тяжелые слёзы катятся по её подведенным ресницам и оставляют темные дорожки на пудре, но не слышала ни всхлипов, ни стенаний. Она потянулась, вытерла их подушечками пальцев, ощущая соленую влагу и горячую кожу. Мать внезапно обняла её так крепко и отчаянно, что заныли рёбра, впиваясь в спинку стула.

Лера закрыла глаза, уткнувшись лицом в материнское плечо, в знакомый запах духов и тревоги. Ей отчаянно, до физической боли, хотелось пробить эту стену, услышать, как мама шепчет свои старые утешения: «Всё будет хорошо, солнышко, всё наладится».