Тишина между нами

Глава 1. Десять жирных двоек

Лера сидела за своей привычной партой у окна, в так называемом «глухом ряду», где доска была видна под острым углом, а слова учителя тонули в гуле улицы. Но для неё это было теперь лучшим местом — здесь её меньше беспокоили. Она прикрыла ладонью левое ухо, чувствуя холодное дуновение сквозь щель в раме. Сквозняк был её личным врагом; он приносил с собой не холод, а усиление того звона, что жил в её голове — высокого, пронзительного, словно комар, навсегда застрявший в ушной раковине.

Последние десять минут перед звонком всегда тянулись невыносимо долго, превращаясь в немую пытку ожидания. Она нервно теребила уголок тетради, наблюдая, как бледный осенний луч выхватывает из потёртого тёмного дерева парты выцарапанные поколениями учеников надписи: «Здесь был Витёк», «Я учусь страдать». Кто-то позже, более циничный рукой, добавил к последней: «И у меня получается!» Лера провела пальцем по шершавым буквам. Получалось и у неё.

В классе витал привычный, густой коктейль запахов — едкая пыль мела, бьющие в нос сладковатые духи Кати Смирновой и приглушённый, но настойчивый аромат сегодняшних рыбных котлет из столовой, пропитавший всё на третьем этаже. Лера вздохнула — значит, на большой перемене опять придётся пробиваться через шумную толпу у буфета, где все кричат, толкаются, и она, как слепой котёнок, тыкается в спины…

Дверь с глухим, но ощутимым по вибрации пола грохотом распахнулась, сбросив со стены таблицу Менделеева, которая и так уже висела криво, подпирая углом щит с формулами. В класс вошла Галина Петровна с таким видом, будто дверной проём для неё тесен и она делает одолжение, протискиваясь в него. Преподаватель физики и, по странному ироничному стечению обстоятельств, руководитель школьного музыкального кружка. Её тёмно-синий костюм из плотного крепа висел на худой, угловатой фигуре, как на вешалке, а брошь-сова на лацкане перекосилась, будто пыталась улететь прочь от своей хозяйки.

— Тетради с домашней работой! На первую парту! Быстро! — её голос, который Лера скорее чувствовала, чем слышала, скрипел и дребезжал, как несмазанные качели в заброшенном парке.

Учительница достала планшет и начала пролистывать электронный журнал, но красная шариковая ручка в её руке выглядела архаично и угрожающе — это была традиция, от которой она отказываться не собиралась: «Двойки должны быть жирными, наглядными и позорными», как любила говорить она.

Лера машинально потянулась к рюкзаку, стоявшему у ножки парты, — и сердце её провалилось куда-то в живот, ледяной волной разливаясь по всему телу. Под клапаном лежала только черновая тетрадь с недописанным сочинением по литературе. Она метнула взгляд на Настю Ковалёву, свою соседку и, вроде бы, подругу, но та лишь испуганно замотала головой, бросая быстрый, виноватый взгляд на учительницу и показывая на свою, уже лежащую на первой парте, тетрадь.

— Морозова, — Галина Петровна растянула фамилию, как жвачку, делая паузу между слогами, — опять проблемы?

Звуки доносились сквозь вату — глухие, искажённые, обрубки слов. В ушах, поверх всего, стоял тот самый вечный звон. Последние месяцы врачи разводили руками на бесконечных приёмах: «Психосоматика. Посттравматический синдром. Нервное перенапряжение». Но Лера знала — это было не просто так. Она слышала мир, как сквозь толстый слой воды в бассейне, и чем больше на неё давили, чем громче кричали вокруг, тем глубже и необратимее он уходил.

— Я... забыла... — её собственный голос сорвался на шёпот, звучащий в её голове чужим и слабым.

Со второй парты донесся сдавленный, но ядовитый смешок. Катя Смирнова, её огненные кудри, собранные в тугой высокий хвост, шептала что-то подружке, чётко и утрированно артикулируя, чтобы Лера наверняка поняла: «Опять своё «не слышу» включает. Удобно, да?» Лера прочитала это по губам мгновенно — можно сказать, что она уже стала виртуозом в этом печальном искусстве. Смешок Кати впился в спину, как заноза. Лера чувствовала, как по коже ползёт мурашками волна жара — не гнева, а стыда, густого и липкого. Стыда за свою беспомощность.

— Что-что? — Галина Петровна приблизилась и наклонилась так близко, что Лера разглядела крошечную родинку над её губой, забитую в морщинки пудру и следы вчерашнего стойкого макияжа. От неё пахло крепким чаем и старой бумагой. — Повтори, я не расслышала!

Ирония была настолько грубой и очевидной, что по классу пробежал сдержанный смех. Лера лишь сжала губы, впиваясь взглядом в чернильную кляксу на парте. Красная ручка учительницы с силой впилась в страницу журнала, оставляя первую жирную, размашистую «2». Бумага затрещала по швам.

— Раз, — прошептала Катя, прикрывая рот раскрытым учебником физики, и Лера снова поймала это движение губ.

Вторая двойка легла рядом, как близнец. Лера видела, как по рядам пробегает волна перешёптываний, обмена взглядами. Артем с последней парты, король спортзала и главный зубоскал, размахивал руками перед ртом, изображая её «глухую мину» для своих приятелей. Даша из первого ряда, тихая и спокойная девочка, обернулась с сочувственным, растерянным взглядом, но тут же резко отвернулась, когда Галина Петровна бросила в её сторону ледяной, предупреждающий взгляд.

— Десять! — торжествующе, уже почти без стеснения, объявила Катя, когда журнал с тяжёлым глухим стуком захлопнулся.

Лера сидела, словно парализованная, глядя на десять алых, почти кровавых цифр, выстроившихся в аккуратный, безупречный ряд смертного приговора. Класс замер в ожидании развязки — кто-то с любопытством, кто-то со страхом, кто-то с плохо скрываемым злорадством. Галина Петровна удовлетворённо положила ручку, её тонкие губы сложились в жёсткую, неумолимую полоску.