Тишина между нами

Глава 2. Глухая стена

Саша прижалась спиной к холодной кафельной стене в школьном туалете, словно пыталась вжаться в её шероховатую, прохладную поверхность, раствориться в ней, стать очередной трещинкой в плитке. Она заперлась в последней, самой дальней и всегда слегка влажной от конденсата, кабинке. Саша дотронулась до тонкого пластикового корпуса, заушника, отполированного до матовости её кожей. Привычный, почти магический жест, ритуал мгновенного побега.

За стеной, в общем пространстве туалета, раздались приглушённые, но ощутимые вибрацией в плитке удары — кто-то колотил кулаком или книгой по металлической раковине, кричал что-то, смеялся, может быть. Звуки доносились словно из-под толщи воды, сквозь слой ваты и свинца: искажённые, расплывчатые, бессмысленные. Саша не знала, что именно там происходит. И не хотела знать. Её мир был здесь, в этой кабинке, ограниченный размером в полтора квадратных метра.

Она зажмурилась, и веки дрогнули, будто захлопнулась тяжёлая, звуконепроницаемая дверь в шумный, агрессивный мир.

Клик.

Тишина.

Не та призрачная, обманчивая, когда звуки лишь приглушены и шепчутся где-то на периферии сознания, а плотная, густая, как космический вакуум — высасывающая даже память о шуме, саму его возможность. Иногда она казалась Саше похожей на бескрайнюю снежную равнину: белая, чистая, безграничная, где каждый вдох и каждый стук собственного сердца отдаётся глухим эхом в собственных костях. А сегодня тишина была иной — тёплой и мягкой, уютной, как старый потертый свитер, в который можно завернуться с головой, спрятавшись от всего.

Саша задержала воздух в лёгких, слушая — нет, чувствуя — как бьётся её сердце. Гулко, глухо, ритмично, будто кто-то настойчиво стучит кулаком по бронированной двери изнутри. Это был её единственный и главный диалог с миром.

Она достала телефон, включила музыку — какой-то агрессивный рэп, который обычно оглушал всё вокруг, — и выкрутила громкость на максимум. Ничего. Только лёгкая, едва заметная вибрация в костяшках пальцев, когда она прижала динамик к ладони. Глухие, тяжёлые басы проходили сквозь кожу, как слабый электрический разряд, заставляя мурашки бежать по запястью. Звук был тактильным ощущением, не более.

— Сашка-глушка! — дверь кабинки дёрнули снаружи, и металлическая ручка звякнула, дергаясь на защелке.

Она приоткрыла глаза и увидела тень под дверью — чьи-то громадные, грязные кеды с намалёванными вручную черепами, подошвы, стоптанные и изношенные на один бок. Кирилл. Опять он.

Саша мысленно вздохнула. С ним всегда так — он врывался в её тишину, как ураган, со своим вызывающим видом. Долговязый, угловатый, будто собранный из граней и протестов. Его неизменный чёрный балахон был на два размера больше и скрывал то ли худобу, то ли желание спрятаться. Но при всей его показной колючести, в нём не было злобы. Была какая-то иная, странная энергия. Лицо его не было откровенно красивым — слишком острые скулы, упрямый подбородок, густые брови, сведённые в вечной задумчивой гримасе. Но глаза... Глаза выбивались из всего образа. Не тёмные и злые, как можно было ожидать, а светлые, пронзительно-карие, с золотистыми искорками. В них читался не тупой задор, а живой, острый, дотошный ум и какая-то старая, детская обида, которую он тщательно маскировал под маской цинизма.

Его руки были таким же противоречивым посланием миру: длинные пальцы гитариста, с жёсткими, желтоватыми мозолями на подушечках — неизменными спутниками тех, кто часами зажимает струны, пытаясь извлечь из них не только звук, но и правду. Но на смуглой коже левого запястья зиял грубый, белесый шрам, похожий на окаменевшего многоножка — молчаливый свидетель какого-то старого, нерассказанного сражения, которое, казалось, противоречило самой сути этих творческих рук.

Тень Кирилла загородила свет из-под щели. Саша закатила глаза, достала из кармана потрёпанный, в мягкой обложке блокнот с изображением космоса и вывела размашистым, угловатым почерком, с сильным нажимом, почти рвущим бумагу:

«Отстань. Я тебя не слышу».

Она аккуратно протолкнула листок под дверь. Бумага должна была шуршать по плитке, как сухой осенний лист, но она этого не слышала, лишь видела, как белый уголок исчезает под серой дверью.

Через секунду в ответ прилетела смятая в тугой комок бумажка прямо в колено. Саша медленно развернула её — на листке было выведено угловатыми, колючими буквами, похожими на следы когтей:

«Притворщица».

Уголок её рта дёрнулся. Неуловимо. Почти незаметно.

Флэшбек: пять лет назад

Первый раз она выключила аппарат, когда отец, не сдержавшись, со всей силы швырнул и разбил тарелку об пол. Она запомнила это в мельчайших деталях, как замедленную съемку. Тарелка зависла в воздухе на мгновение — белый фарфор с тонкой синей каемкой, та самая, из маминого любимого сервиза «Хрустальная роза», который достался ей от бабушки. Саша успела заметить, как в ее гладкой, блестящей поверхности искажается и дробится отражение люстры — свет распался на сотни мелких, ядовитых искр. Потом — глухой, но яростный удар. Осколки разлетелись по линолеуму злой, колючей звездой, один, самый острый, с хрустом вонзился в дверцу кухонного шкафа — до сих пор там торчит, бледнея на солнце, как немое напоминание о том вечере. Отец стоял, тяжело и хрипло дыша, его широкие пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто продолжая сокрушать что-то невидимое, саму атмосферу в доме.