Тишина между нами

Глава 4. Тень в отражении

Дверь подъезда захлопнулась за спиной с глухим, тяжёлым стуком, отозвавшись в ушах Саши странным, протяжным эхом — будто кто-то невидимый повторил этот звук в пустом, тёмном коридоре. Она замерла на мгновение на холодной кафельной плитке, прислушиваясь к необычному, новому для себя ощущению. Она именно что прислушивалась. Это было ново — обычно её первым и единственным порывом было глушить мир, не давая ни единому звуку шанса проникнуть внутрь, в её хрупкое убежище. Пальцы сами потянулись к слуховому аппарату, нащупав привычную, утопленную кнопку выключения — и вдруг дрогнули, не нажав.

Вспомнилось, как три дня назад Кирилл, развалившись на подоконнике в пустом классе после уроков, бросил ей вслед, не злая насмешка, а скорее вызов:

— Эй, Железное ухо! Ты вообще пробовала не вырубать его полностью, а просто... прикрутить громкость? Как в кино, когда скучные или страшные моменты прокручиваешь быстрее.

Он демонстративно покрутил воображаемый регулятор на своей ладони, и солнечный зайчик от его массивного, самодельного кольца метнулся по стене, прочертив быстрый, как сигнал, след. Тогда она сделала вид, что не слышит, ускорив шаг. Сейчас...

Она медленно, почти ритуально, провела указательным пальцем по ребристому, прохладному колесику регулятора, уменьшая громкость до едва различимого, фонового уровня. Крики отца из кухни, ещё секунду назад оглушающие, превратились в далекий, неразборчивый гул, будто доносились не из соседней комнаты, а с другого конца длинного, затопленного туннеля. Саша инстинктивно задержала дыхание — так было легче переносить даже эти приглушенные, искажённые звуки. Но аппарат оставался включенным. Впервые за долгое время она не захлопнула дверь, а лишь приоткрыла её на тонкую щелочку.

Прихожая тонула в полумраке. Пахло дешёвым лавандовым освежителем, пытавшимся перебить что-то кисловато-сладкое, тяжёлое — мама снова пыталась замаскировать въедливый запах разлитого и невытертого алкоголя. На паркете у ног, у самого порога, валялся мамин любимый шарф — тот самый, шёлковый, нежно-голубого цвета, с вышитыми вручную ирисами. Подарок на прошлый день рождения, который она берегла «для особых случаев». Сегодня «особый случай» явно состоялся — шарф лежал смятым, жалким комком, с разорванной по краю изящной бахромой, будто его швырнули с силой, не разжимая кулака, в приступе бессильной ярости или отчаяния.

Саша молча наклонилась, подбирая его. Шёлк был холодным и скользким в её пальцах. Из складок ткани выпал и со звоном ударился о плитку маленький, острый осколок фарфора — обломок маминой любимой брошки в форме ласточки. Та самая, что мама привезла из Петербурга, когда Саше было семь, и они ездили туда втроём, и это была их последняя «нормальная» поездка. Она помнила, как мама, приколов её к лацкану своего лучшего пальто, сказала, гладя Сашу по голове: «Ласточки, говорят, приносят в дом мир и удачу». Теперь птичка лежала в её ладони — только хрупкое, отломанное крылышко с едва заметной паутинной трещинкой, пересекающей тонкую синюю роспись. Острый край впивался в кожу, но Саша сжимала его крепче — эта маленькая, конкретная боль была реальной, осязаемой, в отличие от размытого, давящего гула, доносившегося с кухни.

На кухне царил полумрак, нарушаемый только неровным светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь занавеску с выцветшими, грустными ромашками. Он рисовал на стене дрожащие, уродливые тени от вилок и ножей, оставленных в сушке. Мать сидела за столом, сгорбившись над чем-то маленьким и цветным. Саша подошла ближе и узнала — это была разорванная пополам открытка. Та самая, что она так долго выбирала в прошлом году в единственном книжном магазине города. На обложке был нежный акварельный пейзаж: тихое озеро, тёмные сосны, закатное небо, отражающееся в неподвижной воде. Теперь от него осталась только верхняя половина с надписью «С днём рождения, мама», а по линии разрыва торчали неровные, влажные зубчики, будто кто-то рвал открытку не руками, а зубами, с яростью.

— Сашенька... ты уже... — мать резко подняла голову, пытаясь спрятать обрывки под локтем, смахнуть со стола улики своего горя. Глаза её были неестественно блестящими, покрасневшими, будто покрытыми тонкой стеклянной плёнкой. — Я не слышала, как ты вошла... Как дела в школе?

Голос сорвался на полуслове, став неестественно высоким и фальшивым. Саша заметила, как мамино горло сжалось в болезненном спазме, когда она пыталась сглотнуть ком, подступивший к горлу. Улыбка, натянутая на бледное лицо, напоминала кривую маску — та же привычная, дежурная улыбка, что появлялась, когда отец начинал кричать при гостях, и нужно было делать вид, что всё в порядке. Только сейчас в уголках её дрожащих губ не было и тени убедительности.

Она сделала шаг вперед. Старый линолеум под ногой жалобно скрипнул, и в этот самый момент из спальни донесся глухой, тяжёлый удар — будто что-то массивное, может, стул или этажерка, упало на пол. Мать вздрогнула, вся сжавшись, пальцы непроизвольно сжали обрывки открытки так сильно, что бумага порвалась ещё сильнее.

Саша невольно поднесла руку к аппарату, инстинктивно желая заглушить это, но не выключила его. Лишь снова провела пальцем по колесику, убавив громкость ещё чуть-чуть, оставив звуки приглушенными, далёкими, как шум из соседней квартиры. Это был её эксперимент. Её щель.

— Давай... давай чаю попьем, согреемся, — прошептала мать, торопливо, почти лихорадочно смахивая со стола клочки бумаги в ладонь. Ее руки — тонкие, с проступающими венами — дрожали мелкой дрожью, когда она неловко ставила на плиту старый, подгорелый чайник. Вода в нем уже была, из-под крана, холодная.