Тишина между нами

Глава 10. Обратная сторона тишины

Шаги Саши по глянцевому линолеуму поликлинического коридора отдавались в её висках глухим, монотонным эхом, словно удары молотка по натянутой струне. Каждый шаг вызывал резонанс во всём теле, навязчиво напоминая о том, как звуки когда-то свободно и легко проникали в её мир, а теперь лишь отдавались где-то в глубине, словно эхо из другого, недоступного измерения. Она сжала коробку с новым, дорогим слуховым аппаратом так крепко, что глянцевый картон прогнулся под её пальцами, оставив на нём влажные отпечатки. Мамин подарок, который две недели пылился на тумбочке, казался теперь невыносимо тяжёлым, как булыжник, как символ всего, от чего она бежала.

— Саша Королёва? — голос медсестры прозвучал резко, металлически, словно нож, разрезающий тягучую, больничную тишину. Дверь в кабинет сурдолога распахнулась, и яркий, холодный свет изнутри ударил Сашу в глаза, заставив её на мгновение зажмуриться и отшатнуться.

Кабинет пах резкими лекарствами, старыми книгами и чем-то ещё — чем-то стерильным, безжизненным и чужим. За массивным деревянным столом, заваленным бумагами, сидел доктор Ермаков. Его морщинистые, испещрённые возрастными пятнами пальцы с неспешной, методичной точностью перебирали стопки бумаг, будто он разгадывал сложный, многовековой ребус. Его глаза, увеличенные толстыми линзами очков, казались безэмоциональными, как у учёного, часами изучающего под микроскопом нечто неживое, давно потерявшее связь с миром.

— Садись, — сказал он, не глядя на неё, уткнувшись в какую-то медицинскую карту. Саша молча опустилась на холодный, жёсткий стул, чувствуя, как его металлические ножки холодят даже через ткань джинсов, а спинка неудобно впивается в лопатки.

На большом экране компьютера замерла её аудиограмма. Красная, рваная линия скакала по графику, как сумасшедшая, с резкими, пугающими провалами в самых неожиданных местах, словно это был график чьей-то разрушенной, искалеченной жизни.

— Видишь эти ямы? Эти провалы? — доктор Ермаков ткнул в экран шариковой ручкой, оставляя крошечную, но заметную жирную точку на мониторе. — Это не повреждения слухового нерва. Это твой мозг. Он сам, добровольно, глушит звуки, которые считает опасными или ненужными. Это не проблема ушей, Саша. Это ты сама решила, что не хочешь слышать.

Саша сглотнула. Горло внезапно стало сухим, колючим, как пустыня. Она хотела что-то сказать, возразить, крикнуть, но слова застряли где-то глубоко внутри, будто запертые на тяжёлый, ржавый замок.

— Если продолжишь так часто и так легко выключать аппарат, рискуешь добить остатки слуха и оглохнуть по-настоящему, — продолжил доктор, его голос звучал холодно, бесстрастно, как окончательный диагноз, который нельзя оспорить.

Коробка с аппаратом выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим, унизительным стуком ударилась об кафельный пол. Содержимое внутри звякнуло, словно подавая последний, отчаянный сигнал тревоги. Саша смотрела на неё, чувствуя, как что-то тяжёлое и холодное сжимается внутри — клубок страха, ярости, беспомощного отчаяния? Она не могла разобрать.

— Ты можешь потерять слух навсегда, — добавил доктор, наконец подняв на неё свои увеличенные очками глаза. В них не было ни сочувствия, ни осуждения — лишь констатация. — Но, кажется, тебя это не особо пугает.

Саша сжала коробку так, что картон прогнулся. «Не пугает?» — мысленно повторила она. В голове всплыли обрывки воспоминаний: отец, орущий на мать; звон разбитой посуды; ее собственные пальцы, впивающиеся в регулятор громкости. Разве это не страх? Или она просто привыкла к тишине, как к броне?

Она медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, наклонилась и подняла коробку. Её пальцы откровенно дрожали, когда она взяла её в руки, ощущая её новый, невыносимый вес. В этот момент её осенило: самый страшный выбор был не в кабинете врача. Он был за её дверью. Слушать или нет. Слышать или продолжать прятаться. И цена этого выбора была теперь ясна и пугающе высока.

Зеркало

Саша вышла из кабинета, шатаясь, будто пол под ногами внезапно ушёл из-под ног и наклонился. В глазах стояли чёрные, пульсирующие точки, бившие в такт её учащённому, сбивчивому сердцебиению. Она машинально потянулась к слуховому аппарату, но пальцы дрогнули в сантиметре от него, не решаясь коснуться регулятора, будто это была боевая граната.

«Слишком часто выключаешь мир — рискуешь оглохнуть навсегда». Слова доктора звенели в голове навязчивой, невыключаемой мантрой, словно колокольчик, который она сама же и завела, но не знала, как остановить.

И вдруг — глухой удар.

Она врезалась во что-то тёплое, мягкое, живое. Перед ней, прижав ладони к ушам и съёжившись, сидела на холодном кафельном полу Лера Морозова. Её глаза были неестественно широко раскрыты, полные немого ужаса, губы беззвучно дрожали, а пальцы впивались в виски так сильно, что кожа вокруг них побелела от натяжения.

Лера резко, судорожно дёрнула головой, будто отбрасывая от себя невидимый удар, невидимую звуковую атаку. Саша вдруг с пронзительной ясностью поняла — Лера не просто сидела. Она боролась. Так же, как Саша когда-то боролась с аппаратом, но с точностью до наоборот — не выключая, а отчаянно, из последних сил пытаясь включить, пробиться к звуку, который от неё ускользал.

— Ты… ты тоже не слышишь? — прошептала Саша, сунув ей свой спасительный блокнот и ручку. Её собственные пальцы оставляли на бумаге влажные, дрожащие отпечатки.