Тишина между нами

Глава 20. Осколки

Тени от фонаря за окном ложились на стену неровными, прыгающими полосами, будто расстроенный нотный стан, на котором кто-то безжалостной рукой вымарал все знаки. Саша наблюдала, как желтоватый свет играет на шероховатой, местами отслоившейся поверхности гитарного грифа в руках Кирилла — не того, что они чинили в последний раз после разгрома, а старого, потрёпанного, с глубокой, почти зияющей трещиной вдоль ладового порожка, напоминающей молнию на карте давно проигранных боевых действий.

— Это та самая? — тихо спросила она, указывая на ещё один шрам у розетки — след от удара, расходящийся лучами, как трещины на весеннем льду под тяжёлыми армейскими ботинками. Её пальцы непроизвольно потянулись к собственному слуховому аппарату, совершая привычный, почти ритуальный жест проверки, хотя она прекрасно знала, что он включён.

Кирилл молча кивнул, его взгляд был прикован к той самой трещине, будто он видел в ней не изъян, а дорожку воспоминаний.

— После вчерашнего... с Витькой, — он резко, почти с яростью провел рукой по волосам, сбивая капюшон, — я не мог уснуть. В голове всё гудело. Полез в гараж, достал её. Решил... не знаю, довести до ума. Окончательно. Кажется, только она одна и понимает, каково это — быть разбитой вдребезги, но всё ещё пытаться звучать.

Кирилл медленно, почти с нежностью провел подушечками пальцев по холодному дереву, будто читая шершавые годовые кольца, запечатлевшие не его историю, а историю его боли:

— Отец сломал её об дубовый край командирского стола ровно в шесть утра — я запомнил, потому что настенные часы с орлом только что пробили подъем, и маятник ещё качался. — Его голос звучал ровно, монотонно, как заученный доклад, но Саша заметила, как напряглись и побелели мышцы на его скулах, будто он до сих пор сжимал зубы, чтобы не кричать от того давнего, но живого унижения. — Сказал: «Музыка — это для девочек, слабаков и немощных. Ты — сын полковника Петрова. Ты должен ломать, а не пищать».

Саша вздрогнула, ощутив знакомый холодок под лопатками. Она вспомнила, как её собственный отец, вернувшись с работы усталый и злой, швырнул её самодельные барабаны из обклеенных скотчем картонных коробок в мусорный бак, крича: «Тебе бы учебники читать, а не в это барахло стучать! Ты и так уже...» Тут он всегда замолкал, отворачивался, но Саша прекрасно слышала это недоговоренное, это ядовитое: «и так уже неполноценная».

— А учитель? — осторожно, почти шёпотом спросила она, замечая, как Кирилл нервно, с какой-то странной агрессией перебирает струны, словно проверяя, остались ли они такими же острыми и колючими, как его собственные воспоминания.

Кирилл резко, с силой перевернул гитару, и в жёлтом, тусклом свете настольной лампы проступили выцарапанные на деке неровные, корявые буквы: «БЕЗДАРЬ». Следы от ножа или отвёртки были глубокими, безжалостными, будто автор хотел, чтобы позор пережил сам инструмент, врезался в дерево навсегда.

— Тридцать три минуты. — Он щёлкнул пальцами прямо у её уха, и Саша почувствовала легкую вибрацию. — Ровно столько он «терпел» моё исполнение. Потом встал, взял мою правую руку (она вся была в кровяных подтёках и водяных мозолях) и с силой вдавил пальцы в струны. — Кирилл демонстративно, с ожесточением прижал свою ладонь к струнам, и Саша увидела, как на белой коже мгновенно проступают красные, давящие полосы. — «Чувствуешь? Это — боль. Такую же ты причиняешь музыке каждый раз, когда прикасаешься к инструменту. Пощади её. И себя».

Пальцы Кирилла всё ещё с силой вжимали струны в гриф, будто он хотел заставить их говорить его болью. Саша, не говоря ни слова, осторожно коснулась его запястья — её прикосновение было лёгким, как падающий снег за окном, давая знак, что можно отпустить, что боль закончилась. Затем она медленно провела подушечками своих пальцев по той самой зияющей трещине, что шла вдоль всего грифа, будто стирая старую, въевшуюся боль, сглаживая шероховатости памяти.

Саша невольно прикрыла одну ладонь другой — её собственные пальцы тоже хранили свою тихую память: вечные потертости от трения о твёрдый пластик слухового аппарата, маленькие шрамы от случайных уколов о провода. Она вдруг осознала, что они с Кириллом — как две половинки одного искалеченного, но не сломленного аккорда: он слышал слишком много жестоких, ранящих слов, она — слишком мало тихих, добрых, тех, что лечат.

— Почему... — она сделала паузу, тщательно подбирая слова, стараясь, чтобы они были точными и неранящими, — почему ты решил восстановить именно её? После всего, что с ней связано...

Кирилл не ответил сразу. Он отложил гитару, потянулся к своему рюкзаку и достал оттуда потрёпанную жестяную коробку из-под леденцов «Дюшес». Со звоном открыл крышку. Внутри, аккуратно обёрнутая в пожелтевшую промокашку с чьими-то детскими нотами, лежала медная монета 1991 года. Она была тёплой от его рук.

— Видишь эту царапину? — Он провёл подушечкой большого пальца по гравировке на ребре монеты. — Это от пуговицы его парадного мундира. Когда он бил гитару об стол, монета вылетела из кармана и застряла в деке, прямо вот здесь. — Он ткнул пальцем в небольшое углубление на корпусе. — Я подобрал её тайком, когда убирал осколки. Прятал все эти годы как... не знаю, как залог. Как доказательство.

Он взял монетку, и его пальцы вдруг дрогнули, выдав всю ту боль, которую он так тщательно скрывал за маской бравады. Саша инстинктивно подвинулась ближе, их плечи почти соприкоснулись, и он, будто черпая в её молчаливой, неподвижной поддержке уверенность, точным, выверенным движением вставил медный кружок в паз на верхнем порожке — вместо утерянного.