Тишина между нами

Глава 24. Украденные вибрации

Металл трубы под пальцами горел ледяным холодом, передавая тревожные, нарастающие вибрации, словно пульс разбуженного испуганного зверя. Тяжелые, размеренные шаги. Не один, не два — много людей. Саша резко отдернула руку, словно коснулась раскаленной плиты, и кожа на кончиках пальцев заныла от внезапного перепада температур.

— Они идут, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим — слишком громким, разорвавшим давящую, густую тишину подвала.

Марк замер на месте, гитарный гриф с глухим хрустом сжался в его пальцах. Кирилл, до этого развалившийся на ящике с барабанами с видом полного безразличия, вскочил так резко, что крышка с оглушительным грохотом захлопнулась, подпрыгнув и снова упав. Только Лера продолжала механически настраивать пианино, но ее пальцы вдруг стали неуклюжими, деревянными.

Дверь распахнулась, и Галина Петровна ворвалась в подвал как ураган, сметающий всё на своём пути. За её спиной, заполняя проём, стояли школьные охранники, а так же директор школы Иван Сергеевич в своём неизменном потрёпанном пиджаке и суровая завуч по воспитательной работе Мария Марсовна. Лицо учительницы музыки было бледным, почти прозрачным от сдержанной ярости, а глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском.

— Наконец-то! — ее голос звенел, как надтреснутый колокольчик, готовый разбиться в дребезги. — Я знала, что вы тут что-то затеяли! Конфискация! Немедленно! Всё это безобразие — вон!

Саша неожиданно, сама не осознавая как, оказалась между Галиной Петровной и их самодельной, собранной на энтузиазме аппаратурой. Ее руки мелко дрожали, но она не отступала, встав во весь свой невысокий рост.

— Это не просто оборудование, — сказала она, заставляя каждое слово звучать четко и ясно, глядя поверх головы учительницы на директора. — Это возможность... для всех. Для тех, кто не может слышать обычным образом.

— Возможность нарушать все школьные правила? — перебила её Галина Петровна, и её тон стал ядовитым. Ее пальцы, узкие и костлявые, впились в кожаную папку с бумагами, которую она прижала к груди. — Вы используете школьное имущество без разрешения! Занимаетесь опасными, непроверенными экспериментами! И самое главное... — ее голос стал неестественно сладким, шипящим, — вы вредите здоровью других учеников. Сознательно!

Лера резко подняла голову от клавиш, и её лицо исказилось от возмущения:

— Это ложь!

— Ах, ложь? — Галина Петровна с театральным жестом вытащила из папки лист с официальным бланком. — Вот официальная жалоба от родителей Кати Смирновой. «Моя дочь жалуется на странные вибрации, головные боли, нарушение сна после ваших... репетиций». Вы приносите страдания другим детям!

Марк фыркнул, сжимая кулаки:

— Катя просто завидует! Она всегда пыталась нам навредить!

— Молчать! — учительница ударила ладонью по ближайшему столу, и вибрация от удара прошла по полу. — Вы все — нарушители спокойствия и порядка. А вы, — она ткнула острым пальцем в сторону Леры, и тот будто обжёг её на расстоянии, — используете свою... особенную ситуацию, чтобы манипулировать другими, вовлекать их в свои опасные игры!

В подвале повисла гнетущая, тяжёлая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом. Даже охранники переминались с ноги на ногу, опустив глаза, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Директор, Иван Сергеевич, неуверенно кашлянул, поправив очки:

— Галина Петровна, может быть, стоит успокоиться и обсудить всё...

— Нет! — она вдруг разозлилась по-настоящему, и её голос сорвался на крик. Глаза стали мокрыми, налитыми кровью. — Я тридцать лет… Тридцать лет защищаю эту школу, её традиции, её покой от таких вот... самоуправных экспериментов! Вы думаете, я позволю повториться истории с вашей бабушкой? Вы думаете, я не вижу, как вы идёте по её стопам?

Лера побледнела так, что стала похожа на привидение:

— Что вы имеете в виду? Что за история? Вы что-то знаете о моей бабушке?

Но Галина Петровна уже не слушала. Её взгляд упал на стол, заваленный чертежами и схемами. Она схватила первую попавшуюся, самую сложную и красивую схему «костного резонатора», над которой они корпели несколько ночей, и с силой, со злым, торжествующим хрустом, разорвала её пополам, а потом ещё и ещё, пока от неё не остались одни клочки.

Галина Петровна замерла, её пальцы сжали обрывки бумаги, белые от напряжения. Вдруг её голос стал тише, срывающимся, почти шёпотом, но оттого ещё более страшным:

— Ты думаешь, я просто злая, старая, завистливая старуха? Твоя бабушка... твоя великая Лидия Павловна... она разрушила мою карьеру. Когда её безумную программу закрыли, меня сделали козлом отпущения. Крайней. А она… она даже не взглянула в мою сторону, не попрощалась, не сказала «прости». Просто ушла, гордая, и оставила меня одну разгребать весь этот позор, все эти насмешки.

— Хватит! — внезапно крикнула Саша. Так громко и властно, что даже охранники вздрогнули, а директор отшатнулся. — Вы просто боитесь. Боитесь, что у нас получится то, что не получилось у вас тогда. Боитесь, что мы сделаем то, о чём вы сами когда-то мечтали, но не хватило смелости!

Губы учительницы задрожали. Она сделала шаг назад, пошатнувшись, но тут же выпрямилась, вновь надевая маску начальства:

— Я выполняю свой долг. Я охраняю эту школу от...