Тишина после сирен

Глава №3. Дорога

Лес встретил его мокрой хвоей и чужой, неправильной тишиной. Ветки цепляли рукава, ботинки вязли в мху. Он шёл, спотыкаясь, и каждый раз прислушивался — не догоняет ли его чьё-то шарканье из части. Позади молчало. Впереди сквозь серую влажную сетку стволов проступал просвет.

Костян вышел на просеку и остановился, переводя дыхание. Во рту тянуло металлическим, губы потрескались. Жажда давила почти болью. Время ускользало: чёртово ощущение, что он проспал целую жизнь. Солнце не видно, но по свету и липкой тяжести в мышцах он понял — прошли, должно быть, сутки, не меньше. И есть хотелось так, что мутило.

Тропинка повела вниз, к редким заборам и деревянным воротам. Посёлок начался внезапно — низкие дома, теплицы, ряды молодых берёзок вдоль узкой улицы. Андреевский. Здесь ещё вчера кто-то копал грядки; на влажной земле отпечатались следы резиновых сапог и детские подошвы со звёздочками. На верёвке под навесом висели пелёнки, они ещё не успели высохнуть.

Он постучал в первую калитку — скорее по привычке, чем в надежде. Никто не откликнулся. Дверь дома была приоткрыта, телевизор внутри мерцал чёрным, как пустой глаз. На кухонном столе — тарелка с кусочком пирога, рядом нож, кружка, из которой ещё пахло чаем. На плитке — коричневые капли, смазанные ладонью в неровную линию, тянущуюся к прихожей. Он замер, потом осторожно обошёл и увидел только смятый коврик и выбитую щеколду на двери — следы спешки.

В холодильнике гудел мотор. Он вытащил полторашку воды, содрал крышку зубами, пил долго, до боли в горле. В кладовке нашёл банку тушёнки, пачку галет, пару протеиновых батончиков с прошлогодним сроком. В прихожей — маленькую аптечку: бинты, перекись, пластырь. Всё это ушло в рюкзак. Он оглядел комнату ещё раз — на подоконнике лежал детский рисунок: домик, солнце, палочки-люди. У одной палочки было подписано неровно: «Папа». Костя сжал кулаки, чтобы не дрожали пальцы, и вышел.

Дальше по улице — маленький магазин «Продукты». Роллет приоткрыт, замок болтается на одной дужке. Внутри пахло колбасой, пластиком и чем-то кислым. На кассе валялся телефон с разорванным ремешком, рядом — пачка купюр. Он прошёл вдоль полок, набрал ещё воды, пару консервов, спички, дешёвый фонарик с батарейками. Подумал про совесть — и отогнал. Живые вернутся — отблагодарит, если доживёт. У выхода он оглянулся: за пыльным стеклом витрины — пустая улица, одинокий велосипед с перевёрнутыми педалями и белая собака, тихо сидящая на крыльце соседнего дома. Собака посмотрела на него и не зарычала, только наклонила голову, будто узнавая.

Он ел прямо на ходу — сухо крошащиеся галеты, тушёнку ложкой из банки; запивал жадно, капая на куртку. С первым теплом в животе пришла слабость. Захотелось лечь на траву и забыться, но он заставил себя идти. На последнем повороте посёлок закончился. Дальше начиналась полоска леса и, за ней, — широкая, пустая дорога.

Асфальт блестел, словно только что прошёл дождь. На обочине стояла легковушка с открытыми дверями. Внутри валялась детская игрушка — зелёный динозавр с отломанной лапой. На переднем сиденье расплылось тёмное пятно, от него тянулась полоса к кювету. Костя не заглядывал туда. Он сорвал взгляд и пошёл дальше.

Гулкое эхо шагов возвращалось от бетонных откосов. Где-то впереди, за поворотом, слышался другой звук — сухой, металлический, будто ветер играл пустой банкой. Он ускорился и вдруг наступил на холодное: под подошвой хрустнул металл. В траве блеснул пистолет. Короткий, знакомый силуэт, царапины на затворе, красноватые щёчки рукояти.

— ПМ… — прошептал он, будто встретил старого знакомого.

Затвор дёрнулся туго, патрон в патроннике. Рядом лежали два магазина — один неполный на шесть, другой на семь. Он на автомате щёлкнул предохранителем, вернул, прислушался к памяти пальцев — как учил инструктор на учебной стрельбе, — и холодная мысль прожгла виски: «Идиот. Ушёл из части голый. Хоть нож возьми, хоть аптечку…» Шепнул себе сквозь зубы: — Потом… потом повернёшься к этому в голове. Сейчас — живи.

Чуть дальше на обочине темнел армейский грузовик. В кузове — вскрытые ящики: перевязочный пакет, пустые цинки, порванная плёнка. Он почти полез внутрь, когда услышал сзади протяжный шорох. Обернулся. Из-за машины, цепляясь левой рукой за борт, вышел человек в рваной форме. Лицо землистое, глаза стеклянные, губы приоткрыты. Он шёл, будто преодолевая вязкую воду.

— Эй! — сорвалось у Кости. — Стой!

В ответ — влажный хрип. Фигура ускорилась. Ещё двое показались позади первой: у одного рука висела лоскутом, у другого под кителем темнел разрез, из которого выползала рыхлая тьма. Они тянулись к нему, как к теплу.

Костя пятился, выставив ладонь — нелепый жест «подожди», как будто это могло их остановить. Ближний ухватил его за брючины, пальцы ледяные, липкие. Он попытался оттолкнуть плечом — тело упало, но тут же потянулось вновь, цепляясь. Паника сорвала тормоза. Он дёрнул ПМ, прижал затвор к щеке, чтобы не дрожал прицел, и выстрелил почти в упор.

Хлопок ударил в уши; гильза звякнула об асфальт и упала в лужу. Череп брызнул алым, и тело обмякло, как тряпичная кукла. На секунду стало слишком тихо — будто мир задержал дыхание. Потом двое других снова пошли, качаясь, и тыкались в воздух, как слепые. Костя выстрелил в землю — бессмысленно. Рука с ПМ дрогнула. Не трать… не трать… Он срубил себя изнутри этим шёпотом, развернулся и прыгнул в кювет, скользя по мокрой траве, рванул вдоль насыпи, за грузовик — туда, где дорога уходила в лесополосу. Шаги за спиной шаркали какое-то время, потом стали тише.

Он упал в тени, уткнулся лбом в кору и лежал, слушая, как горят лёгкие. Пальцы дрожали так, что спуск казался живым. Несколько долгих минут он просто дышал, думая ни о чём. Потом заставил себя встать, вернулся — короткой дугой, проверяя каждый шаг взглядом. У грузовика рыскал ветер, шуршали пленки. В ящике нашлась аптечка, в другом — коробка 9×18, неполная, но спасительная. Он пересчитал машинально: в рукояти — шесть, в запасе — семь, в патроннике ещё один. Четырнадцать жизней, которых не хватит, если делать глупости.