Тишина после сирен

Глава №8. Правый край дороги

Он понял, что пора уходить. Ещё до рассвета, когда дизель у разгрузки кашлянул и стих, а в тишине стало слышно, как кто-то тихо плачет у «текстиля». Здесь тепло, хлеб, люди рядом — но это не дом. Дом там, где могли быть отец с матерью и сестрой. И там же — все ответы...

— Днём и по правой стороне, — сказала Настя, наливая в его бутылку воду. — Идёшь по 50 лет Октября, без геройства. Если услышишь лай — там часть с кинологами. Держись ограды и не заглядывай внутрь. Псы сейчас куда опаснее людей, живых или мертвых.

Лёха сунул ему в ладонь тонкий налобник и маленький рулон изоленты.
— Вернёшь, как вернёшься. И не свети попусту. Держись тени леса, во дворы заходи только если видно, куда вход и где выход.

Викторыч лишь кивнул из-под козырька, сдержанно, как на плацу:
— Не тормози на открытом пространстве. Перекрёстки — глянь дважды, слушай трижды. Если что — отходи к лесу. Вернёшься живым — расскажешь, что там дальше.

Костя застегнул рюкзак, поправил куртку, проверил ПМ — магазин с «хвостом», патрон в патроннике. Вдохнул глубже. Роллет приподняли на полметра — и он, пригнувшись, скользнул наружу.

Парковка лежала пустая, словно промытая дождём. Пара тележек завалилась на бок, пачка макарон распласталась по асфальту, на скамейке — детская машинка, одинокая, чистая. За спиной тихо урчал дизель; впереди, за кустами, тянулся разлинованный мир без людей.

Он не пошёл по середине. Взял правый край — газон, деревья, куски тени. Первые сотни метров дались легко: организм радовался воздуху без людского гомона, а голова — простоте задачи: «шаги, глоток воды, взгляд вправо-влево». Вскоре улица 50 лет Октября вытянулась прямой, знакомой, как учебный плац. Совсем недавно по ней шли утренние потоки автомобилей, теперь ветер перекатывал пустую бутылку, и где-то далеко скрипнул рекламный щит.

Левее, за парковками, вставали светлые фасады производственных зданий и цехов — как муляжи нормальной жизни. Правее — заборы, ряды деревьев, вкрапления старых пятиэтажек. На остановке висело расписание маршрутов, аккуратно заламинированное; рядом стояла женщина-тень за стеклом афишы — смотрела, пока он не перевёл глаза, и тут же исчезла.

У первой «Газели» он замедлил шаг: задние двери настежь, внутри коробки, часть распотрошена. На полу валялся батон, уже подветрившийся. Он поднял, отломил кусок, понюхал: без плесени. Сунул в рюкзак. Уже выработалась привычка: брать всё, что может пригодиться завтра.

Дальше потянулись заборы повыше. На одном — табличка, краска свежая, буквы строгие. За воротами — вольеры, будки, полосы тренировки. Воинская часть с кинологами. Воздух густел от тишины так, что звенело в ушах. Костя остановился и прислушался. Сначала — ничего. Потом короткий, сорванный лай, едва слышный. Ещё один — из другого конца. Третий — срывающийся на скулёж.

Живы. Он инстинктивно шагнул ближе… и сразу же отступил к кустам. Псы — это не люди. Они верны людям, но страх и голод ломают даже выучку. Он прошёл вдоль ограды, не застывая, взгляд — на просветы между секциями, слушая, как холостым эхом бьётся сердце в ушах. За сеткой мелькнула тень — крупная, низкая к земле. Он сжал рукоять пистолета и ускорился.

Вдалеке, почти параллельно забору части, темнела Гилёвская роща. Тот самый «зелёный карман», где летом шуршит гравий под ногами бегунов, а сегодня всё стояло недвижно, как картинка из буклета. Лес тянул прохладой, но оттуда же веяло и чем-то чужим — слишком много укрытий, слишком мало обзора. Уйти в зелёнку — это потерять улицу из виду. Улица — это линия, из которой видно, кто идёт на тебя. Он держал рощу по правому плечу, фиксируя тропы и возможные «носики» для отхода.

Иногда улица подавала знаки с чужой, нелепой ласковостью. Экран на фасаде мигал замороженной рекламой — «-30% на тостеры». За стеклом «хозмага» висела верёвка бельевых прищепок — как бусы; у двери — «закрыто», магнит на крючке. Под козырьком соседнего подъезда — два велосипеда, аккуратно прислонённых; кассета на одном ещё блестела смазкой. Мир, который вышел на минутку и не вернулся.

Он шёл и считал: до следующей арки — двадцать шагов, до мусорного бака — тридцать, до светлой двери с кодовым замком — пятнадцать, ступенька высокая — можно зацепиться носком, не бежать. На каждом перекрёстке — стоп, ухо к ветру: не шуршит ли то, что шуршит иначе. Однажды, у проезда к парковке, метрах в сорока, кто-то пересёк полосу — косолапая, вялая походка, голова в сторону, руки висят. Он присел за урной и подождал, пока тень уйдёт за маршрутный павильон. Оттуда вытянулся стон и захлебнулся, как воздух в дырявой губке. Костя медленно, как на льду, обошёл с тыла и снова прижался к правому краю.

Жажда поднималась волнами. Он экономил воду, держал глоток во рту, считал до пяти и только потом проглатывал. Рот тянуло железом. Он снял налобник, проверил заряд (не понадобился — день ещё держался), снова спрятал. Пистолет под курткой тёплым ребром упирался в бедро — напоминание: стрелять — это шум, шум — это хвост.

Когда забора части стало меньше, роща придвинулась ближе. Между тополями виднелись скамейки, детская площадка затаилась тенями перекладин. На краю — металлическая калитка, скрипнувшая от ветра. Костя замер в полушаге, прислушиваясь: в глубине леса щёлкнула ветка, и сразу стихло. Зверь? Человек? Ответа не было, и это было хуже, чем любой ответ.

Он присел у бетонного борта и на минуту позволил себе «остановку боевых». Из рюкзака — два глотка воды, маленький кусок хлеба, пожёванный долго, до полупюре. Плечи отпустило на секунду, голова стала яснее. Он аккуратно завернул корочку и спрятал обратно. Из-за ограды части снова тявкнуло, уже ближе. В ответ — нервный лай с другого конца. Как в казарме по команде «подъём» — только без людей.

С правой стороны улица делала «чутьёк», и из-за поворота на секунду выкатился звук — низкий, утробный, как будто мотор завёлся и сразу заглох. Костя вдавился в тень дерева. Дождался. Тишина вернулась, и только знак «пешеходный переход» на столбе тихо потрескивал пластиком.