Тишина после сирен

Глава №10. На шестой день

— Кто такой? — голос прозвучал ровно, без угрозы. От этого только холоднее.

Костя сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло скрипит от жажды.

— Человек… — сипло выдавил он. — Свой.

Силуэт шагнул ближе, и качнувшаяся лампа осветила лицо. Сердце Кости ухнуло вниз.

— Тимур?.. — сорвалось у него.

Тот тоже всмотрелся, нахмурился — и глаза смягчились. Секунда — и маска строгости слетела.

— Костя? Чёрт… Костя! — голос дрогнул.

Тимур резко опустился на корточки, схватил его за плечи, встряхнул — не больно, а будто проверял, что он настоящий. Улыбка мелькнула коротко, живо, и сразу пропала, как будто стыдно было радоваться.

— Живой, — выдохнул он. — Ты живой!

Он махнул рукой срочнику:
— Развяжи его. И воды. Быстро.

Парень в застиранной форме с неловкими движениями перерезал стяжку. Пластик хрустнул, и кровь бросилась в руки. Костя зашипел сквозь зубы, но выдохнул — словно сбросил камень с груди.

Фляга коснулась губ. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но он пил жадно, по глотку, боясь расплескать. Горло ожило, во рту стало легче.

— Дай сюда, — Тимур забрал флягу и кивнул: — Поднимите его.

Двое подхватили под локти. Ноги дрожали, но держали. Тимур глянул на срочников строго:

— Всё. Дальше я сам. Вон.

Парни переглянулись и ушли, пятки стучали по бетону.

Тимур подхватил Костю под руку.
— Пойдём. Тут не место говорить.

Коридор тянулся длинной кишкой. Песок под ботинками скрипел. Сбоку, за решётками, мелькали собачьи морды — глаза, уши, вспышки зубов. Кто-то скулил тонко, кто-то глухо рычал. Запах мокрой шерсти, гари и железа бил в нос. Где-то вдалеке слышались голоса: усталые, сорванные.

Они вошли в маленький кабинет. Стол, два стула, карта на стене — на ней жирные маркерные круги. На подоконнике банка с окурками. Лампа тускло светила под потолком.

— Садись, — сказал Тимур. — Здесь тише.

Костя сел, прислонился к спинке, чувствуя, как усталость накрывает с головой.

Тимур налил из бутылки в железную кружку и протянул.
— Это наша вода. Чистая.

Он пил медленно. Тепло расходилось по телу. Тимур сел напротив, упёрся локтями в стол.

— Прости, — сказал он тихо. — За всё. За стяжки, за удар. Мы всех так проверяем. Шестой день, Костя. Мы сами ещё не понимаем, что происходит. И каждый чужой может оказаться врагом. Иначе никак.

Костя кивнул, голос дрогнул:
— Я рад тебя видеть. Хоть кого-то своего.

— Я тоже, — Тимур выдохнул, и плечи чуть опустились. На лице мелькнула усталость, будто его держала только привычка быть крепким.

Он загнул палец:
— Что мы поняли. Укусы — конец. Часа два, и человек уходит. Сначала жар, потом дрожь, потом стеклянные глаза. Никто не возвращался.
Второй палец.
— Их тянет на шум. Любой. Хоть кашель, хоть фонарь. Собаки чувствуют раньше, но сами тоже ломаются. Двоих пришлось пристрелить. Пули на счету, потому что в корпус — бесполезно. Только в голову.

Он замолчал, сцепил пальцы замком, постукивая ими по столу.

— Всё это догадки. Никакой науки. Мы выживаем на ошибках.

Костя слушал, и у него сжимался желудок. Всё, что он видел на своём пути, совпадало.

— А ты как здесь оказался? — спросил он.

Тимур усмехнулся без радости.
— В первый день привёз лекарства. Думал — на час. А тут всё рухнуло. Командиров нет, офицеры растерялись, срочники с круглыми глазами. Кто-то должен был сказать им, что делать. Сказал я. Собаки меня знают, ребята — тоже. Так и остался. Не по званию — по нужде.

Он поднял взгляд.
— Ты ведь ищешь семью?

Костя выдохнул:
— Да. Родители и Марина были в городе. Отец говорил: если что — к больнице, там переход. Я иду туда.

Тимур смотрел долго, не перебивая.

— Один не дойдёшь, — сказал он наконец. — Но и мы не можем просто уйти отсюда. Мы только держим периметр. Еды мало, воды хватает на день. Пацаны спят по два часа. Собаки воют ночами, будто понимают больше нас.

Он встал, подошёл к окну. Снаружи серело утро. На дворе между бараками дежурил парень с автоматом. Две собаки метались в вольере, одна садилась и смотрела прямо в небо.

— Но ты не один, Костя, — тихо добавил Тимур. — И с этого начнём.

Костя закрыл глаза на секунду. В груди было больно от усталости и облегчения сразу.

— Договорились, — сказал он.

И впервые за эти дни почувствовал: мир не окончательно пустой. Однако, он забыл, что его предчувствия не очень часто-то и сбывались.