Тишина после сирен

Глава №11. Серые будни

Утро не пришло — оно просто перестало быть ночью. Генератор у стены закашлялся, взял обороты и заскрипел на одном тоне. В длинной казарменной комнате вспыхнули две лампы, и вместо света дали желтоватую усталость. Воздух был тяжёлый: мокрая собачья шерсть, застоявшийся пот, железо, каша на воде. По полу тянуло сыростью, под матрасами шуршала песчинками пыль.

Костя открыл глаза и какое-то время смотрел в потолок, пытаясь понять, где он. Потом вспомнил кабинет, два стула, карту на стене, лицо Тимура — обветренное, усталое, но живое. Уже от этого становилось легче.

Кто-то рядом сел, скрипнув раскладушкой. Парень лет девятнадцати натягивал берцы прямо на матрасе, моргал налитыми глазами. У противоположной стены срочник брился одноразовой бритвой, утираясь рукавом — воды в алюминиевой кружке было ровно, чтобы намочить щёки. На деревянной тумбе стоял облезлый электрочайник; провода к нему срастили из трёх разных кусков, обмотали изолентой, и он потрескивал, как костёр.

— Подъём, — без крика прошёл по ряду сержант. Голос ровный, без попыток выжечь день дисциплиной. — Первые — на кормёжку, вторые — на периметр. Медик — к Тимуру.

Они оживали как люди после тяжёлой смены, не как солдаты на учениях. Кто-то садился, сидел ещё полминуты, глядя в одну точку, потом вставал — так выглядит усталость, когда её уже некуда класть. Двое спорили полушёпотом, кому идти к «буржуйке»; третий перебирал в руках выключенный смартфон, бесполезную вещь, как талисман.

Тимур нашёл Костю взглядом в проходе между койками, кивнул: «пойдём». Слов не было, и они были не нужны.

Коридор был длинный, серый, чуть холодный. На стенах — бумажные объявления от прежней, вымершей жизни: «Сдача норматива», «График дежурств», «Вакцинация». Поверх — новые листы, на картоне из-под ящиков: «Пост №1 — 2 человека, смена 2 часа», «Собаки — 2 раза, 8:00 и 18:00», «Вода — по кружке». Маркер на картоне быстро расплывается — буквы уже поплыли.

Сначала склад. На столах — разодранные короба сухпаев, пустые банки тушёнки и горошка, кассеты с серыми сухарями. У «буржуйки» морщась копошился парень, добавлял крупу в кипящую воду. Костя засмотрелся на скрюченную чёрную корочку по краям — вчерашний нагар шёл в сегодняшний завтрак. Рядом на ящике — сахарница из столовой, на дне пыль и три неровных кубика.

— Хлеба больше нет, — сказал парень у печки, не оборачиваясь. — Перловка и греча остаются. Чай — второй залив.

Тимур лишь кивнул. На полке за его плечом стояли аккуратно выстроенные пустые канистры из-под воды, на одной маркером: «БЕЛИЗНА 1:100». Костя провёл взглядом, понял: вместо фильтрации — капают хлорку в бочки. Иначе — поносом всех снесёт за полдня.

Дальше — псы. Гулкий лай шёл от вольеров — не злой, не приветливый, просто лай, как язык нервов. В первом секторе — двое овчаров стояли, как на плацу, но глаза дергались на каждый звук. Во втором — чёрный, смешной и погибший на вид дворняга — обросший, тонкий, хвостом как верёвкой машет с такой надеждой, что отвести взгляд трудно. Дальше — узкие морды малинуа, сжатые губы ротвейлера, лохматая белая собака с неподвижным взглядом в стену. У дверцы — таблички на пластике от ящика: красные полоски — «агрессор», синие — «выпускается только на поводке», зелёные — «проверенные».

— Вчера дрались, — сказал старший кинолог, мужчина с измочаленными руками. Он не поднимал голоса, говорил вполголоса, как с конём. — На кормёжке. Отводим по одному. Миски — разнести, не ставить рядом. Воду — отдельно.

Каша для собак была та же, что и для людей, только с чуть большим количеством жира. Сладкий запах тушёнки резал нос, перемешиваясь с кровью и аммиаком. Солдат с огрызком палки разгонял морды от решётки, засовывал миску, быстро закрывал — двусторонняя скоба на проволочном узле. Кто-то на секунду зажмурился, когда два пса схватились о край сетки зуб в зуб — порвали губу, кровь капнула на бетон, и это «тик» раздражителя прокатился по ряду.

— Если сорвутся все разом, — тихо сказал Тимур, — придётся уходить из этого коридора. Собак терять нельзя, но людей — тем более.

На стене у вольеров лежали куски старых намордников и самодельные — из бечёвки и бинта. Пахли старой слюной. В углу — переноски, из одной торчала зубчатая перчатка-«рукав», из другой — аптечка, почти пустая: пара ампул, три шприца, йод в пузырьке наполовину.

— Седативки нет, — коротко сказал кинолог. — Таблетками — не то. Лучше прогулка и нагрузка, но у нас некогда, некому, да и негде.

За собаками — периметр. На «карте» — распечатанный план части с красными черточками на углах. Вживую — сетка-рабица, по верху — ржавая проволока, за ней — выжженная полоска газона и перетоптанная, как тропа, земля. Под вышкой дремал пацан, прикрыв глаза рукой. Второй стоял, покачиваясь, и взгляд у него был тот самый — пустой, без фокуса. Они не играли в войну. Они держали бессмысленную линию.

Костя видел, как часовой сделал глоток из бутылки, не чай — кипяток пах железом. По сменам выходили двое, на два часа, потом менялись — но по факту люди путались, забывали кто после кого, и Тимур карандашом переписывал график прямо на стене.

Ещё один пункт — вода. В дворике под навесом стоял белый куб-«тысячник» — пластиковый контейнер в железной обрешётке. На нём маркером «№3». Рядом — две бочки с крышками, на крышках — щепотки белого порошка. Тот же хлор. Сиротливо торчала ручная качалка, к которой так никто толком не приспособился.

— Кипятить всё, что для рта, — сказал Тимур, будто проводил экскурсию вновь прибывшему. — На умывальник только брызгать. Мокрые носки — сушить под потолком. Каша — дважды, чай — второй залив.

Каша и чай. На раздаче у «буржуйки» стояли не в очередь — в кучку. Крупу кидали половником — по две порции «мужикам на периметр», по одной остальным. Сахар — щепотка, «кому совсем плохо» — две. Пацан в майке забрал миску, сел прямо на ящик, ел молча. Другой попытался пошутить — не сложилось, улыбка вышла плоская.

Костя ел клейкую перловку, не чувствуя вкуса. Тёплое и тяжёлое — этого хватало, чтобы желудок перестал скручиваться. Он ловил на себе взгляды: новые — оценивающие, быстрые. Без неприязни, просто люди теперь такие: каждому — имя и риски от него. Раньше они рассказывали, где служат и кто они. Теперь — «не укушен ли», «не дрожит ли рука», «можно ли с ним на пост».