Тишина после сирен

Глава №17. Ночь с чужим дыханием

Банка в глубине звякнула второй раз — коротко, как ложка о край кружки. И весь бункер встал на цыпочки. Павел успел только глухо прошептать «тихо», подняв ладонь, и звук ушёл по сводам, распадаясь на тонкие призрачные дубли.

— Магистраль-А, правый карман, — так же шёпотом сказал Дима, уже на ходу. — Там мы вешали совсем низко.

— Я с тобой, — Вова отлепился от стены, щёлкнул предохранителем помповика, да так, что услышал только он сам.

Андрей, не глядя, снял банку с нитки у ближайшего узла, чтобы она не выдала тех, кто остаётся, и махнул Марине: «внутрь». Александра в это время твёрдо поставила чайник — продолжать кипятить воду, как будто это единственный закон, не отменённый никакими катастрофами. Маленький Сашка даже не проснулся, просто сопел тёплым комочком у Марининой груди. Лиза, сжав плечи, переводила взгляд между Павлом и дверью медблока — там под бинтом дышал Александр.

— Посты держим. Никто не геройствует, — коротко бросил Павел. — Возвращаемся по первому «дзынь». Лиза, ты остаёшься у двери. Не одна: Ася, вместе с ней. — Он кивнул жене Вовы.

— Поняла, — Ася уже натягивала через локти чистое полотенце — жест привычный, «санитарный».

Павел с Димой и Вовой растворились в коридоре. Зелёные круги химсвета висели вверху редкими кострами; в них пыль стояла как тонкая морось. Тоннель дышал на вдохе и выдохе вентиляторов — ровно, старчески. На каждом повороте Павел пальцем касался меловой стрелки, как будто сверялся не с памятью, а с пульсом.
Первый «колокольчик» качался ещё — тонкая леска у пола дёргалась от остаточной волны воздуха. Вова присел, провёл ладонью на высоте щиколотки.

— Что-то крупное бы сбило сильнее, — прожевал он.

Дима лёг плечом к стене, прислушался затылком — так всегда слушают старые стены, не слухом, а костью.

— Есть… что-то мелкое. Скребёт. Неритмично.

— Крысы? — Вова скривился.

— Слишком чисто для них. И слишком осторожно.

Второй поворот. Банка дёрнулась ещё раз — на миллиметр, тихо, как вдох. Павел поднял кулак, замер. Луч фонаря он держал не перед собой, а в сторону, на стену — чтобы не ослепить сам себя, если что-то вылетит лоб в лоб. Шаг. Ещё. В третьем кармане, где магистраль делает лёгкую дугу, чей-то глаз тускло блеснул и тут же исчез за ящиком с пометкой «ФИЛЬТРЫ».

— Стой, — не шёпотом, воздухом сказал Павел.

Тишина наросла, как ледяная корка. И из-за ящика выскользнула тень — мягкая, низкая, как вода. Кошка. Чёрно-дымчатая, с белой грудкой, горлышко тонкое, живот липнет к ребрам. Она задела нитку боком и отпрянула, прижавшись к бетону так плоско, будто пыталась стать рисунком на стене. Глаза — зелёные, чужие, голодные.

Трое мужчин с оружием стояли над ней, а она смотрела в темноту, мимо них — туда, где пахло едой, теплом и людьми.

— Ну и «чужак», — выдохнул Вова, мягко опуская ствол. — Пойдёшь с нами, тень?

Кошка не шевельнулась.

— Брось на пол что-нибудь пахучее, — сказал Дима. — Колбаса была?

— Колбаса будет через месяц, — буркнул Вова. — Дай сухарь.

Павел молча достал из кармана крошку сухаря — кто выживал, тот всегда носил в кармане что-то съедобное, даже если еда была рядом. Он раскрошил в ладони, бросил на бетон. Кошка сдвинулась на полладони, вытянула шею, принюхалась и медленно, очень медленно, словно боялась треска собственного языка, слизнула пылинки. Потом, не глядя на людей, шагнула за ними — на расстоянии четырёх шагов, туда, где не было ветра, где было тепло.

— Идём, — сказал Павел. — Наши же ждать не умеют молча.

У двери медблока в это время стало слишком тихо, чтобы называть это тишиной. Это была пауза между двумя звуками — пауза, в которой живёшь, не моргая.

Лиза сидела на табурете возле двери, колени под подбородком, пальцы покраснели от напряжения. Ася с другой стороны держала ладонь на крюке — не потому, что боялась, а чтобы чувствовать любой дрожащий импульс изнутри.

— Он… спит? — прошептала Лиза, хотя спрашивать было не о чем.

— Дышит, — так же тихо ответила Ася. — Дышит, и это хорошо.

Изнутри донёсся сиплый шорох. Лиза вздрогнула, села ровнее. Потом в смотровую щель показался край бинта — белая косая восьмёрка на темной коже. И голос. Сначала совсем шёпот:

— Лиза…

Она подалась к щели, как к окну в холодную ночь.

— Я здесь.

— Скажи… как там. — Пауза. — Банки звенели?

— Это… кошка, наверное, — она сама удивилась, как странно спокойно прозвучали слова. — Они ушли смотреть, сейчас вернутся.

Тишина. Потом: лёгкий, едва слышный удар головой о стену. Не боль, а попытка вернуть себе собственное тело.

— Ты… сильная, — сказал Александр. Он всегда говорил так — как будто шутит, но шутит нежно. — Слушай, будет просьба… но она не из тех, что делают людей лучше.

Лиза закрыла глаза. Она знала, о чём её сейчас попросят. Знала раньше, чем он скажет.

— Нет, — выдохнула.

— Ты ещё не знаешь, — он улыбнулся, по голосу было слышно. — Там, в шкафу, ампула. На ней синяя полоска. Две… — он запнулся, понял, что считает чужое дыхание. — Неважно. Вколешь и всё. Давай без ругани. Мы оба знаем, что вариантов нет.

Её пальцы сжались до боли. Внутри — два голоса: «Спаси его от того, чего он боится» и «Не бери на себя то, что не потянешь потом всю жизнь».

— Паша обещал, — сказала Лиза. — Если… — она не договорила. — Он сказал, что сделает сам!

— Паша — мужик слово, — кивнул Александр так, что скрипнул ремень. — Но Паша снаружи. А я — тут. И ты… тут. — Он затих, потом снова: — Я не хочу… не хочу стать тем, что будет смотреть на вас и не знать. Я очень не хочу на тебя броситься, Лиза. Очень. Сделай так, чтобы… — голос сорвался. — Чтобы я остался тем, кем ты меня видишь сейчас.

«Кем?» — хотела она спросить, но ужаснулась ответу, который могла услышать.

Она поднялась, машинально дотронулась до ручки шкафа. Металл холодил. Внутри, под стеклом, аккуратно стояли пузырьки и ампулы. Синяя полоска действительно была. Прозрачная жидкость смотрела, как глаз.
Лиза взяла лоток, поставила на стол. Шприц. Хлопок. Воздух над иглой дрогнул крошечной каплей. Всё тело знало, что делать — руки помнили практику до «обнуления», когда она помогала в медпункте колледжа. Но сейчас она не могла двинуться.