Тишина после сирен

Глава №19. Грек

Медиатехник:
Глава 19. Грек

Ключ провернулся в замке — с хрустом, как будто щёлкнули кость.
Костя инстинктивно отступил к стене, прижал лезвие к бедру, ловя дыхание.
Щель. Мягкий скрип резинки. Тёмный силуэт.

— Константин?.. — негромко, хрипловато, но знакомо.

Слово ударило в грудь, будто его схватили за форму и стянули в прошлое — в поездки, коробки, горький чай в лесу, длинные разговоры отца с человеком, которого он называл коротко и просто:

— Грек?!

На пороге стоял Дима — плечистый мужчина лет сорокапяти, на висках серебро, на куртке серо-чёрная пыль, как обычно — в затемнённых очках. Плечо перехвачено ремнём рюкзака, на поясе кобура. Он прикрыл дверь, кивнул на окно:

— Тише. Вон там, напротив, линза блеснула. Сидят. Ночью тоже были. Не подходи к окну лучше.

Костя опустил нож, но пальцы всё ещё дрожали. Челюсть сводило от напряжения, в животе пульсировала пустота.

— Ты живой… — только и сумел сказать. — Как ты… как ты тут?

— Давай на кухню, — коротко сказал Дима. — И свет приглушим.

Они протиснулись мимо шкафа, задвинутого к двери, зашли на кухню. Дима поставил рюкзак, быстро, как хирург, вынул банку, нож, хлебцы, дешёвый алюминиевый фонарик, заткнул луч кружкой, чтобы не било в окно. Металл скрежетнул по кромке — запах тушёнки, тёплого жира, железа и перца заполнил воздух.

— Сколько ты не ел? — спросил Дима, разводя банку ключом.

— Да не особо, — выдохнул Костя. — С утра перед выходом.

— Тогда ртом не глотай, жуй медленно, — Дима подал перепачканный нож рукояткой вперёд. — И слушай.

Костя опустился на табуретку. Лезвие ножа он уложил рядом, рукоятью в сторону. Тепло от лампы под кружкой било в щёку, дрожь уходила.

— Ты где был? — спросил он наконец. — Всё это время.

— За городом, — сказал Дима. — На даче, за Перевалово. Помнишь, мы с твоим отцом туда однажды завозили буржуйку?

Костя кивнул. Он помнил — поздняя осень, машина с коробками, замёрзшая трава, отец шутил, Грек смеялся глазами.

— Там и сидел, — продолжил Дима. — Запасы были. Я вообще по жизни запасливый — ты знаешь. Вода в бутылках, крупы, банки. Сначала думал отсидеться. А вместо этого…

Он не договорил. Отложил нож, посмотрел на Костю не мигая:

— Вместо этого — сирены в городе. Гул такой, как будто всё небо зацепили крюком. Телефон — кирпич. Сеть умерла. По радио сплошное шипение. И колонны. Не в городе — за городом. Колонны шли сразу. Как будто ждали команды. За Перевалово, по полям и вдоль трассы, тянулись военные: КамАЗы, «Уралы», «ломики» инженерных. Краны. Миксеры. Я такого темпа не видел никогда.

Костя слушал, вцепившись пальцами в край стола. Глаза сами соскальзывали к окну — там, где занавеска напротив время от времени едва тянулась ветром.

— Ты это где видел? — спросил он. — Не в городе ведь?

— С холма, — Дима сделал жест ладонью, как будто рисовал в воздухе наклон. — У меня дом чуть в низине, а за ним открывается поле. До трассы рукой подать. Дальше — технику видно, как на ладони. За Перевалово они начали тянуть линию — ровнять грунт, ставить опоры, выгружать блоки. Топтали кромку полей, как стадо железных слонов. К вечеру уже шли первые секции — бетонные, готовые. Без изысков: гладкая стенка, щели закрывают, сверху сетка и колючка, через двадцать пять-тридцать метров — вышка под прожектор и пулемётный гнездовой короб. Всё по кругу. К темноте прорезались прожектора. Я понял — это не учения. Это клетка.

Костя сглотнул, язык прилип к небу.

— И никого… не выпускали?

— С первых часов, — ровно сказал Дима. — Там, на подходах — паника. Люди, машины, автобусы. Кто на дачу ехал — назад, кто от дачи — к городу. А военные уже разложились по секторам. Первых выпускали после проверок, но потом кто-то отдал приказ. Машину подкатят — вежливо, но жёстко: «Разворачивайтесь». Кто не понимает — пять секунд, и к нему уже идут двое, руки в чёрных перчатках. А когда толпа сразу — тянут ленту, перекрывают, наговаривают по рации, и оттуда глухо: «Держать периметр». Я слышал, как кого-то утащили в сторону, он кричал… Потом перестал. И всё. Только засветы прожекторов да бетонный гул миксеров.

Костя закрыл глаза. Перед ним вспыхивали чужие фары, выкрики и чужие руки, перекрывающие дорогу — как будто он всё это видел собственными глазами.

— А в городе? — спросил он тихо. — У нас же… никто ещё не понимал. Сирена воет, а всем плевать. Всё. Никаких новостей. Ничего.

— В городе тишина, — подтвердил Дима. — Никто не знал. Я тоже не знал, что у вас там. Видел только, как снаружи растёт кольцо. Сразу. Готовность у них была не наспех, как будто сигнала только ждали. Не на площади, не у администрации — а на дальнем рубеже, как по уставу. И я понял: если у них так быстро всё встало, значит, план был. Для кого — не знаю. Для чего, конечно, догадываюсь. Чтобы не выпустить.

Слова щёлкали, как патроны в магазине. Костя разжал пальцы — кожа на костяшках побелела.

— И ты сидел? — спросил он. — Всё это время.

— Сидел. День. Другой. Считал банки, как патроны. Днём слушал дальний эфир, ночью свет не включал. По рации иногда ловил наших — редкие позывные. «Координатор» был в Москве, связь проскакивала обрывками — и однажды я услышал его голос: хриплый, тихий, как будто из-под воды. И он сказал Павлу одно слово. Одно. — Дима посмотрел в упор. — «Прячьтесь».

Горло у Кости сжалось. В груди резануло, как тесаком.

— Я… этого не слышал, — выдохнул он.

— Потому что тебя дома не было, — кивнул Дима. — Ты уже был в части. А Павел был рядом с рацией. И понял. А дальше хрен знает: сирены, они должны были идти в больницу, в бункер. Никто в городе скорее всего и не понимал, в чем дело. Никто.

Костя отвёл взгляд. Перед глазами поплыли лица — мать, сестра, Сашка, Павел. Враг у них был не человек — незнание. Значит, отец потащил их вниз на опережение.

— Ты сказал… бункер, — голос у Кости сорвался, он кашлянул. — Ты его строил? С отцом?

— Мы готовили место, — поправил Дима. — Бункер как слово громкое — у народа ассоциации не те. По факту — «объект» на базе готовых помещений. Мы его доводили. Твой отец и ещё куча наших ребят из организации бегали по документам, я с ними помогал руками: укрепляли перекрытия, вешали двери на нормальные петли, ставили гермоворота — не заводские, конечно, но отрезать взрывной волной и держать давление могли. Тянули кабель к дизелям, заводили генераторную: два «дизеля», один — рабочий, второй — резерв. Ящики с маслом, фильтра, ремень «восьмидесятка». Воду — в бочки, подписанные, по датам. Вентиляцию — регенераторы не потянули, но поставили нормальные фильтры и воздухозабор спрятали, чтобы дождь не лил прямо. Связь старая советская «коробка», её в отдельную комнату, антенну — по каналам внутри, без торчащих «усов», чтоб не палиться.

Костя молча кивнул. Картинка сливалась с тем, что он уже видел: коридоры, караулы, кухня, арсенал. Значит, отец и Грек правда делали это всё — не смеялись над ним.

— А арсенал? — спросил он.

— Отдельная комната с отдельным замком. Стеллажи и ящики, — Дима коротко улыбнулся. — Павел был упрямый. «Пустой склад — плохой склад», говорил. За годы мы туда много нвтащили, и долго — чтоб не создавать шум. Ты сам потом увидишь, что и как там.

Костя кивнул. «Арсенал» стоял перед глазами, как на ладони.

— Зачем тебе ключ? — он поднял глаза. — Почему ты? Почему не кто-то другой?

— Потому что я должен был зайти, если что-то случится, — сказал Дима. — Убедиться, что Павел увёл семью. Оставить знак. Или — ждать. Но когда я увидел в городе, что творится… понял: сидеть у двери — глупо.

Он взял нож, снова провёл по краю банки, достал тёплый, липкий кусок тушёнки и положил на хлебец. Подвинул к Косте.

— Ешь. И ещё слушай.

Костя жевал медленно, как велел Дима; тепло и соль расползались по крови, дрожь уходила.

— Как ты дошёл до города? — перебил Костя.

— Сначала — вообще не шёл, — признался Дима. — Сидел. Думал: пережду, дождусь команды. А потом понял, что запасы кончаются, эфир глухой, а кольцо — уже стоит. Я был внутри, Константин. Понимаешь? Стену тянули дальше, за Перевалово. Я по эту сторону. Если бы ушёл тогда «на внешку», меня бы просто не пустили назад. А тут Павел, вы все… Значит, надо в город. Выбрал окно — ночью, через лесополосы, мимо линии столбов, вдоль заброшенной фермы. Псы… псы там хорошо работали — не просто бродячие.

Но я ухватил момент, когда их отвели к «минусу». Полдня под канавой пролежал, чтобы толпа прошла. Не геройствовал — просто считал время и шаги. К вечеру оказался у окраины.

— А дальше? — Костя не заметил, как подался вперёд.

— Дальше — как ты: тени, дворы, «правый край» дорог, фонари обходил, — Дима коротко улыбнулся. — Тимур тебя учил хорошо.

«Кстати, «полтинник» держи правым — это правильно. У перекрёстков — тень и дистанция. И ещё — по птицам смотри: если вспорхнули — кто-то идёт, если молчат — кто-то уже ждёт.» — вспоминал Костя вслух

Так я и шёл. — сказал Грек — И думал, что хоть как надо сначала к Павлу домой, проверить, что забрали самое важное. Потом уже к «объекту».

Он кивнул на дверь:

— И увидел, как ты у подъезда работал. Чисто. Без лишней суеты. Я понял — ты держишься. Но и понял, что пасут. Вон, напротив. Видишь, как занавеска царапает стекло? Значит, дышит кто-то в комнате, воздух гонит. И блеск был — не от ложки: линза. Значит, ждать будут.

Они замолчали. Снизу протянулся липкий, нелюдский стон и стих. В трубе забулькало. Где-то далеко скребанула железка — как будто кто-то прошёлся ломом по лестничной клетке.

— В городе, — продолжил Дима, — никто в первый день не понимал. Сирены — и всё. Павел правильно сделал, что повёл всех сразу к больнице. Там хотя бы бетон, двери, знакомая территория. А дальше — твой отец человек системный. Он бы не играл в героев. Он спустился, потому что у него была опора. И я почти уверен — они там.

— Почему ты не сказал мне раньше? — вырвалось у Кости. — Про… «объект». Про всё это.

— Потому что ты сын, — повторил Дима спокойно. — Твой отец просил не грузить. «Пускай будет мальчишкой столько, сколько сможет», — так и сказал. Я спорил с ним. Он упрямый — ты знаешь. Вот и всё.

Тишина снова навалилась, как бетонная плита. В голову лезли бессвязные мысли — вперемешку со вкусом тушёнки и скрипом батареи. Костя чувствовал, как изнутри закипает что-то дурное: злость и благодарность, страх и облегчение. Он сжал кулаки.

— Что теперь? — спросил.

— Теперь — спим по очереди, — сухо ответил Дима. — Я первый. Ты — второй. Утром идём. Я вести буду, ты смотришь тыл. Маршрут дам по ориентирам: двор — заброшка — «переход» через двор-колодец — «коридор» между пятиэтажками — «полтинник» правым краем — дальше по тени. На открытых участках не бежим, не героим. Равномерно. Шум — наш враг. Собаки — вдвойне. И люди — вчетверо.

— Вчетверо?

— Хуже всего — люди, — Дима посмотрел на занавеску. — Они сейчас тут главные хищники.

Они вдвоём двигались по квартире, как на тренированном полигоне. Дима поправил шторы, оставил ткань свободно висеть, чтобы не отсвечивала. Костя на нитке растянул «растяжку» — пустая бутылка от лимонада в дверном проёме, каснёшься — тонкий стеклянный «дзынь», в тишине будет как выстрел. На ручку входной двери Дима повесил ложку: если кто потянет вниз, дрогнет металл, будет очень слышно. В ванной набрали воду в таз — для «питья-мытья», фонарь выключили, чтобы не резал глаз. Из рюкзака Дима вынул маленький радиоприёмник — «коробочку» — дал Косте в руки:

— Хрипеть будет, но иногда ловит «старую волну». Не крути без нужды, аккуратно.

— А если… — Костя кивнул на окно.

— Если они двинутся первыми — отходим в комнату, выходим «через балкон». Но, думаю, не двинутся. Такие охотятся на выходе: когда люди с грузом, усталые, на солнце щурятся. Там и берут. Поэтому утром — быстро, без суеты, но напрямик.

— Ты их видел?

— Только силуэты, — сказал Дима. — Четверо. Возраст — как у меня или чуть моложе. Одежда — тряпьё, у двоих жёлтые пятна на куртках, как от масла или соляры. Один держит руку постоянно у пояса, — там либо нож, либо самодельный «обрез». Такие не разговаривают. Сразу бьют. Возьмут еду, воду, обувь. Если увидят оружие — заберут жизнь.

Костя кивнул. В животе стало холодно — не от страха, а от настройки. Всё стало простым: шаг, вдох, взгляд, следующий шаг.

— Спи, — сказал Дима.

Костя лёг на свою кровать, когда-то бывшую такой родной и тёплой. Прислушался — трубы, ветер в щели, где-то далеко, очень далеко — глухой гул, будто кто-то шевелил железо. Он закрыл глаза.

Сон пришёл кусками. Сначала — поле за Перевалово. Дальше — красные хвосты габаритов, прожектора, как на стадионе, только холодные. Потом стены. Гладкие, серые, уходящие в небо. Люди бьются в них, как рыба об лёд. Откуда-то из темноты вышка поворачивает голову прожектора, как глаз, и свет режет всё живое.

Потом — кухня, чай, отец у окна. «Если что — ищи под переходом». И Костя идёт по коридору, и пол под ногами — из дождя и железа, и по стенам тянутся стрелки, как те, что рисовал отец мелом. «Сюда». «Ещё шаг». «Не оглядывайся». Он идёт.

Разбудил его мягкий щелчок. Дима коснулся плеча, лёгко, но в точности, как в учебке инструктор:

— Пора.

Утро было серым, как недосказанность. Свет просачивался сквозь облака, дворы вязли в мокрой пыли. Окна смотрели пустыми глазницами. На детской площадке качались качели, но как будто не от ветра, а от памяти.

Они спустились по лестнице, минуя чёрное пятно на стене — будто кто-то долго злился и тёр ладонью. На выходе Дима остановил Костю, прислушался — тишина позади, тишина впереди. Ложка у двери не дрогнула. Они выскользнули наружу.

Воздух пах мокрой ржавчиной. Где-то вдалеке каркнула ворона, резко, как удар ножницами, и умолкла. Костя поднял капюшон, Дима чуть выдвинул пистолет на ладонь, так, чтобы не блеснул металл.

— Вдоль дома, — шепнул Дима. — Тень — наш друг.

Они пошли. Не бегом, ровным, экономным шагом, будто у каждого в груди висел метроном. Впереди — проход между домами — узкий, как горло бутылки. Дима замер у стены, посмотрел наверх — окна пустые. Провёл взглядом нижние этажи — занавески недвижимы, пыль на подоконниках ровная. Сигнал — два пальца, и они прошли «коридор». Дальше — двор-колодец: такой же закруглённый дом, трава по колено, в центре лавочки со следами давней пьянки, вокруг — обугленные банки. Они обошли дугой, грязь там была не просто грязь, а ноздристая, как будто недавно пролили что-то жирное.

— Стой, — сказал он вдруг.

Костя почувствовал: воздух перед лицом изменился. Кто-то смотрел. Занавеска в дальнем окне чуть дрогнула — не от ветра, а как будто её задели пальцами. Сердце ударило в глотку.

— Видишь? — шепнул Дима. — Левая створка, третий этаж.

Костя еле заметно кивнул.

— Они не стрелки, — прошептал Дима. — Им бы подойти. Но если увидят, что мы уходим, двинутся следом.

— Что делаем? — Костя почувствовал, как ладонь сама нашла рукоять ножа.

— Выходим в свет, но коротко, — сказал Дима. — Чтобы им казалось, что мы уверены. И сразу в тень. Они подумают, что время есть. А у нас — будет метр преимущества.

Они вышли со двора. «Полтинник» — широкая улица — лежал впереди, как серая река. Правая сторона — в тени. Левую жгло разорванным светом. Дима жестом пригласил: «держись стены». Птицы над линией электропередачи сидели тихо, пока.

Два двора — без звука. Сунулись в третий, и там воздух зашевелился.

Хлопнула дверь. Потом ещё одна. Ветер принёс короткий, злой смешок — смазанный, как по ржавой ложке.

Они обернулись одновременно.

Из подъезда напротив вышли четверо. Оборванные, с подбитым взглядом, лица серые, слипшиеся волосы. Один с ломом. Другой держал не то обрез, не то трубу, обмотанную изолентой. Третий крутил на пальцах цепь — звенья звякали глухо, как кандалы. Четвёртый держал в руке нож-мачете — широкий, как штык, с засохшими пятнами.

Шли, как шакалы к стаду — не торопясь, уверенно, без лишних слов.

— Ну что, хозяева, — прохрипел тот, что с ломом, щерясь гнилыми зубами. — Делитесь гостинцами. А то мы сами возьмём.

Костя почувствовал, как всё лишнее в голове выключилось. Остались три вещи: Дима справа в шаге назад; тень — в двух метрах; и нож в ладони, тяжёлый, реальный.

Дима не повернул головы, только шепнул, едва-едва двигая губами:

— Первый мой.

Тишина натянулась, как трос. Ворон над линией проводов разжал клюв — и не каркнул.

Костя сделал вдох. И шаг.