Тишина после сирен

Глава №20. Долгожданная встреча

— Уходите, — спокойно сказал Дима, разворачивая корпус чуть боком, чтобы пистолет лег в линию с плечом. — Пока это ещё возможно.

— Шанс у вас сейчас — бросить рюкзаки, оружие и валить, — прохрипел тот, что с цепью. — Иначе сами вас повалим.

Костя не опустил ствол. Но первым заговорил:

— Мы не хотим крови. Идите по своим делам.

— А мы хотим, — сказал тот с обрезом, криво улыбаясь. — И мы теперь здесь хозяева.

Они сблизились на десять метров. Это уже не разговорная дистанция. Это — про жизнь.

— На счёт, — громким шёпотом сказал Дима.

Пальцы его сжали локоть Кости: лёгкий, едва заметный сигнал. Цепник рванул первым, хлестнув железом; за ним — тот, что сломом, с хриплым рыком. Костя ушёл плечом в сторону, цепь чиркнула по тканям — пламя боли полоснуло по старой ране, но руки остались холодными. Пистолет нашёл цель сам. Щёлкнул спуск. Удар. Громила с цепью рухнул, цепь растянулась по асфальту.

Лом стукнул в стену, искры брызнули. Дима стрелял коротко и сухо — один раз, ровно в корпус. Ломовой затрясся, сел на корточки и завалился на бок, как мешок.

Обрез взвыл. Бетон со стен дома над головами посыпался. Гул ударил в уши. Костя ушёл в тень, ударил ножом в набегающую тень мужчины с мачете — в бок, ниже рёбер, как учил отец: «коротко и по делу». Мужик заорал, замахнулся вслепую. Костя выстрелил почти в упор раз, другой. Тело дёрнулось и рухнуло.

Обрезчик успел дернуть второй раз, но Дима уже вышел на угол, шаг, полшага, выстрел. Мужик сложился, как тряпичная кукла.

Тишина пришла резко. Пахло порохом, железом и сладковатой густой кровью. У Кости в груди всё ещё бил барабанщик, но руки держали оружие мёртво. Он смотрел на тела, не на лица, и чувствовал, как по затылку ползёт холод.

— Они бы не остановились, — ровно сказал Дима. — Считай, что это мы их остановили. И спасли немало жизней.

— Я знаю, — выдохнул Костя, неожиданно ровно. Всю дрожь как будто выжгло. Он подавил тошноту глубже: некогда. — Уходим.

— Уходим, — кивнул Дима. — На шум придут другие.

Двор-колодец пах мокрой бумагой и железом. Костя и Дима прошли диагональю, не задерживаясь. На углу — пауза, глазами по кромке — чисто. Узкий коридор между панельками — верёвки от белья касаются лба, шелестят, как змеи; надо не отмахнуться, чтобы не зазвенели прищепки. Бывшая шиномонтажка встречала табаком, бензином, мазутом и лёгким голосом где-то за воротами: «Сюда бахало». Они уходят левее, не цепляя взглядом щель между воротами.

«Полтинник» открыт, как река без воды. Машины стояли косо, носами в бордюр, на одной мигает умирающая аварийка: тусклая, как старые глаза. Тень домов — их дорога. Идут ровно, экономя шаги, как экономят воду. Дима считает углы: витрина — труба — почтовый ящик — тень — угол.

К Больнице подходят сбоку. В лоб было бы ошибкой: там видят все. Сбоку — видят не все, и ты видишь меньше, но этого достаточно.

Гул пришёл раньше, чем вид. Гул как море за бетонной насыпью: тянущее, равномерное «мммм», в которое вплетаются шарканья, обрывки стонов, странное «а-э» из чужих глоток. Костя жестом указывает на подсобку: металлическая лестница, дверца в торце. Дима кивает: туда.

Они проходят десять метров пустоты между корпусами. Слева из-под козырька приёмного валится первый ряд: серые лица, пустые глаза, рты приоткрыты, руки вытянуты. Они не видят друг друга — только вытягиваются к любому звуку, запаху, трепету воздуха. Волна.

— Ниже, — шепчет Дима, и они одновременно соскальзывают под крыло чёрной «Киа». Запах кошачьей мочи, пыль, ржавчина, кровь. Над щелью между порогом и асфальтом проходят пятки, колтуны грязи на щиколотках.

— На шаг, — Дима касается локтя. — Лестница.

Подсобная дверца поддаётся мягко: кто-то смазал петли. Внутри темно и сухо; пахнет старыми швабрами, известью, пылью. Узкий коридор уводит в сторону — не внутрь больницы, а вдоль её брюха. Свет фонаря — в пол, под ногами — песок и резиновая крошка, на стене — гофра кабеля. Следы на полу — свежие: пыль разодрана недавно.

— Быстро, — шепчет Дима. — Нам не сюда, нам — к «переходу». Это обход.

Окна-щели выводят в другой дворик: кирпичная будка, мусорные баки, тень гаражей. Шум основного двора теперь глушится стеной. Костя на секунду замирает: в голове всплывает отцовское «под переходом». Где-то здесь — короткий спуск и гермоворота. Одна дверь. Один марш вниз. И — створ.

— Стой, — Дима шепчет почти беззвучно. — Хвост.

Слева, из-под гаражей, доносится ленивый перетяг цепи, сдавленный кашель и смешок. Не те — другие. От шума пришли. Дима делает рукой «встречная дуга». Они ускальзывают в противоположный проём. Тени проходят мимо, пахнут табаком и солярой.

— Теперь — к входу, — Дима кивает подбородком.

Их «переход» не был похож на городской туннель. Это сервисный приямок с бетонной лестницей вниз, закрытой металлической дверью. Рядом — наклонный пандус, по которому когда-то катали тележки; теперь тут валяются чёрные пластиковые ящики из-под растворов, и всё заляпано потёками. На стене — стрелка мелом и короткое «свой». Почерк — знакомый, спешный, «отцовский»: буквы пляшут. У поручня — узел из красной нитки. Костя сглатывает комок: живой след.

— Не рвись, — Дима держит его за локоть. — Сначала послушали, потом подошли, потом — шли.

Они приседают у бетонного козырька. Слушают. Внизу — тишина. Не пустота — тишина, как в комнате, где кто-то дышит, но не говорит. Гермоствор стоит. Так и должно быть. Внутри — запас. И люди. Много запасов, вспоминает Костя из отрывков разговоров. Отец всегда говорил: «Пустой склад — плохой склад». Склад там точно полный.

— Итак, план, — резюмирует Дима, быстро, как в бою. — Тут — привлекаем. Там — заходим. Точку внимания уводим направо и вверх. Проход — слева и вниз. Отвлечения делаем сразу два.

Он вытаскивает из кармана маленькую «коробочку»-радио, которое раньше ловило дальнюю волну. Переводит на шум. Писк и шипение. Громкость — чуть выше тишины двора. Обматывает тряпкой, чтобы звук шёл круглый, не резал. Втыкает в решётку у мусорной будки — звук останется там, как злая пчела.