Тишина после сирен

Глава №5. Стена

Таксист не задавал лишних вопросов: только иногда бросал короткие взгляды в зеркало, словно боялся встретиться глазами. Асфальт под колёсами шуршал ровно, утренний туман ещё не успел сжечься солнцем. Александр прижимал к бедру сумку — аптечка, документы, спутниковый телефон, маленькая переносная станция, батареи, нож, фонарь. Всё лёгкое, всё нужное. Остальное — в голове.

К Казанскому подъехали без разговоров. Толпа текла в здание вокзала, как вода в прибрежную ложбину: торопливо, бесцельно и неизбежно. На табло застыли строки — «задерживается», «по расписанию», «отменён». Тюмени на табло даже не было, как будто и не существовало этого города никогда. Саша взял последний плацкарт до Тобольска, в хвосте. Он купил билет, как покупают право дышать ещё сутки, и сел ждать снаружи, на скамейке под стеклянным козырьком, где пахло кофе и мокрым железом.

Поезда в России всегда едут по часам. Его поезд уходил вечером. Вагон был старым, но ухоженным, внутри пахло яблоками и дешёвым мылом. В его секторе — мужчина с лицом, как высеченным ножом, и женщина с папкой, в которой сквозь пластик виднелись фотографии: чужое прошлое улыбалось слишком ярко.

— Тюмень? — спросила женщина на третьем часу, когда стук колёс стал чем-то вроде метронома.
— До Тобольска, а там посмотрим, — сказал он. — Насколько пустят дальше.
— У меня там двоюродная сестра. Не понимаю, как так можно — стену вокруг города. Я думала, это только в кино такое бывает. А тут — на экране новостей…

Она говорила ещё, но он смотрел в тёмное окно: собственное отражение старело быстрее, чем поезд добирался до следующей станции. Ночью провели проверку документов: двое в зелёном — не армия, дорожная охрана — спросили паспорта и пошли дальше по вагону. Никаких специальных вопросов. В воздухе как будто оставался привкус недосказанности.

Утром вагон пах уже чаем и шаурмой с перрона одной из станций. Мужчина с «высеченным» лицом спросил шёпотом:

— Зачем тебе туда?
— Люди там, — ответил Александр. — Свои.

Тот кивнул, будто это и был пароль.

Дальше — день, потом снова ночь. Колёса отсчитывали километры и мысли. По радио в вагоне любили крутить новости: студийные голоса, которые умели оттачивать тревогу, как гравёр — линию. «Вирус купирован», «виновные будут найдены», «все силы брошены на поиск вакцины». Страна жила и делала вид, что верит. Но по межстрочью слышалось другое: страх, который предпочитает форму регламента.

К полудню второго дня — Тобольск. Вокзал встречал холодом и бледной рекой. Такси у входа стояли рядами, как шахматные фигуры, ожидая чужих ходов. Он выпил плохой кофе и набрал номер, который переписал ещё дома: старый, очень старый контакт.

Он нажал вызов и пошёл звук короткого, зашифрованного сигнала. Прижимая ухо к смартфону он услышал на фоне слабый, но настойчивый писк какого-то прибора.

После восьмого гудка на том конце наконец-то ответили.

Александр начал без лишних приветствий:

— Крапива, мне нужны колёса от Тобольска до Тюмени. Без вопросов.

Голос глухой, с легкими цифровыми помехами, словно он говорит из-под земли, слышно отдаленное урчание двигателя и короткий металлический лязг, словно что-то упало:

— И тебе привет, Александр. Неужели живой? Или уже совсем крыша поехала? Тюмень? Ты вообще соображаешь, что говоришь?

— Наши люди сейчас там. В этой... дыре. Их надо вытащить. И с каждым днём у нас всё меньше времени.

Антон тяжело вздохнул, сквозь помехи было слышно, как он сплевывает.

— Тюмень – это братская могила, Саша. Там Стена в шесть метров, без единого прохода. И за ней – гниль, которая жрет все, что движется. Ты видел последние сводки? Там даже воздух пропитан этой заразой. Мои «колеса» — это не броневик, и ни твои, ни мои навыки не помогут, если по нам с дронов начнут работать или стая тех самых накроет. Это самоубийство.

— Я знаю, что это такое. И знаю, что говорю.

— Тогда ты знаешь, что это конец. Для нас обоих. У меня тут своя мастерская, свой уголок. Я не хочу лезть в этот ад. Я больше не тот парень, Саша.

— Ты помнишь тот день, Крапива? В Зимней гавани? Когда я тебя вытащил из-под обломков? Когда ты думал, что все кончено и тебе осталось только лежать и ждать, пока… (голос Александра становится жестче) …пока другие не придут за тобой!

Наступила пауза, помехи усилились, был слышен скрежет, словно он что-то двигает.

— Это было давно. И я тебе благодарен, Саша. Я не забыл. Но это… это не просто долг за спасение жизни. Это билет в один конец.

— Время пришло, Антон. Это не деньги. Это наш пакт. И ты единственный сейчас, кто может это сделать. Я не спрашиваю, можешь ли ты. Я спрашиваю — сделаешь ли ты?

Глубокий вдох, затем выдох, полный обреченности:

— Черт бы тебя побрал, Александр. Я ненавижу тебя за это! Ладно. Сейчас заправлю Тахо спецсмесью. Повешу пару бронелистов, что остались. Попытаюсь достать глушилки, но не обещаю. Это… это будет дорого. И я сейчас не про деньги.

— Цена не имеет значения. Где встречаемся? И когда?

— У Ленты на выезде из Тобольска, если помнишь, где еще вышка связи упала. Через час. Никаких опозданий. И не приведи за собой хвост.

— Ты меня ещё детей делать поучи. Жду. И Крапива… не подведи.

Через два часа на парковке гипермаркета он встретил того, кто раньше умел помочь без вопросов. Впервые за очень много лет. После смерти одного из их очень близких друзей они не общались. И та история как будто до сих стояла стеной между ними.

— До Тюмени — двести с хвостиком, — сказал Крапива, когда сверяли карту. — Если пусто — часа четыре. Если нет — как получится.
— «Как получится» меня устраивает, — ответил Александр.

На выезде из города стоял временный знак: ремонт дороги. В реальности — колонна бетоновозов уходила на восток. Молчащие очереди техники всегда выглядят одинаково — будто камень под кожей. Навстречу шли КамАЗы с серыми тентами; за рулём люди с лицами, превращёнными в маски концентрации. Дорога постепенно пустела. Ближе к северу воздух становился влажнее и холоднее. Лес, поле, лес. Сеть пропадала и возвращалась полосками.