Тишина после сирен

Глава №5. Мамин поклонник

Утро и вечер перестали отличаться друг от друга. Свет, если его так можно назвать, просачивался в комнаты через жалюзи, как вода через ткань — медленно, липко, почти без смысла. За ними было такое же серое месиво, как и здесь, внутри. Только холоднее.

Амелия проснулась первой — не потому что выспалась, а потому что внутри всё ещё работал будильник, поставленный когда-то на семь двадцать. Ни звука, ни вибрации — просто привычка тела: открыть глаза и прислушаться. К воздуху, к стенам, к дому, который за неделю стал старше на несколько десятков лет.

С кухни тянуло железом и пылью. Плитка была холодной, газ они на всякий случай перекрыли. На столе — стеклянные банки с кипячёной водой, на крышках маркером чётко выведены даты: «День 2», «День 4», «День 6». Сегодняшнюю банку Амелия не подписала — маркер кончился, а смысла и так хватало. Она взяла кружку, налила на донышко, подождала, пока вода перестанет дрожать от её руки, сделала глоток. Металлический привкус застрял на языке, как маленький гвоздь.

— Ты встала? — спросила Лейла из спальни, голос хриплый, как старое радио.

— Встала.

— Сколько времени?

— Всё также. — Амелия поставила кружку, послушала дом. — Рано.

Лейла вышла, обмотавшись старым кардиганом, который раньше надевала на ночь в ателье, если они задерживались. Волосы собраны лентой, на висках залип мел — так и не отмылась. У окна остановилась, приподняла край жалюзи одним пальцем. На стекле отпечаталась её кожа — тонкая, полупрозрачная.

— Дым всё ещё тянется. — Она опустила жалюзи. — Но собаки не лают.

— Собаки кончились, — сказала Амелия и сразу пожалела. — Может, ушли с людьми.

Лейла кивнула, будто так и думала.

На столе — аккуратные стопки: крупа, которой стало меньше; банки тушёнки, перевязанные бечёвкой «на потом»; спички в стеклянной баночке; таблетки от головы; бинт. Всё в линию, всё на виду. Рядом лежал их «дневник»: школьная тетрадь с облупившейся обложкой. В нём — короткие, сухие записи Амелии: «День 1. Сирены. Машины с громкоговорителями. Никому не верить». «День 3. Пошла мутная вода из крана. Фильтр не работает. Кипятим на горелке». «День 5. Постоянные крики с улицы. Потом тишина. Утром на перекрёстке видели кровь, но тела нет». На «День 7» пока пусто.

Амелия пододвинула тетрадь и написала: «День 8. Ветер с гарью. Звуков с улицы все меньше. Птиц нет». Руку свело от напряжения — как будто каждое слово приходилось вытягивать клещами.

— Сегодня будем экономить, — сказала она вслух. — Гречки на четверть стакана хватит. И чай… тёплая вода с травой. Остальное — в полдень.

— Жарить не будем? — спросила Лейла.

— Жарка — это запах, — ответила Амелия. — Я сегодня опять слышала, — тихо сказала она.

— Что именно?

— Будто мама поднимается по лестнице. Как раньше — по две ступеньки сразу. И ключом так: раз — и в замок.

— Это не мама, — сказала Амелия. — Звук гуляет.

Лейла кивнула, но верить не хотела.

Они ели медленно, по очереди, чтобы звяканье посуды не было слышно. В ложке отражался свет свечи — слабый, изломанный, как будто стекло упрямится и не хочет быть прозрачным. За стеной кто-то прошёл — осторожные шаги, не соседские; чужие. Шаги остановились у их двери, постояли, ушли. Амелия подняла взгляд на щеколду — цела. На цепочку — натянута. Под пальцами у неё приготовленный заранее кухонный нож — не оружие, но ощущение, что есть чем удержать мир на расстоянии вытянутой руки.

Снаружи день становился громче. Так бывает, когда тишина натягивается до предела — и вдруг лопается. На проспекте со скрежетом протащили что-то тяжёлое, железное; где-то далеко глухо ударило — дом, мост, чей-то гараж; потом опять провал. Воздух пах гарью настойчиво — как новый сосед, который приехал без предупреждения и теперь живёт у тебя на кухне, дышит в чай.

Вчера они видели: на углу, где аптечный киоск, лежало что-то длинное, накрытое брезентом. Утром брезента уже не было. Был след, как от тяжёлого мешка, который тащили к дворам. След уходил в сторону детской площадки и там терялся.

Амелия проверила верёвку на двери — та, что держит ручку, чтобы не дрожала, если вдруг снаружи кто-то начнёт её дёргать. Верёвка держалась. Дом тоже пока держался.

— Ты думаешь, это надолго? — спросила Лейла. — Вот так — без света, без… всего?

— Думаю, это уже навсегда, — сказала Амелия. —

Они перешли в зал — туда, где манекены стояли, как стражи, повернув головы в одну сторону. На одном оставалась примерочная лента с надписью «Снято 10:45». На стене висела выкройка, в которой всё ещё торчали булавки. Неделю назад это была их работа. Теперь — граница между «до» и «после». Лейла коснулась ткани пальцами — осторожно, словно боялась порвать воздух. Ткань отозвалась шуршанием — живым, но застывшим.

— Я бы хотела застрять здесь, — сказала она. — В этом между. Тут хоть что-то понятно: платье — это платье, нитка — это нитка. И если ошибся, можно распороть и сделать снова.

— Тут тоже можно распороть, — сказала Амелия. — Только «снова» можно оказаться совсем в другом месте.

Они замолчали. В коридоре снова прошёл кто-то — шаги без голоса. За окном проехало — низко рыча — нечто на гусеницах; пол дрогнул, стекло дало в ладони холодную дрожь. Потом всё стихло. Медленно в комнату просочился новый звук — как будто что-то капало очень далеко. Не вода. Вода так не умеет. Что-то металлическое, ритмичное, равнодушное.

Амелия достала из тумбы маленькую газовую горелку — ту самую, на которой грели чай. По привычке накрыла фольгой края кастрюльки, чтобы свет не пробивался. Щёлкнула пьезо — искра умерла в пальцах. Щёлкнула ещё. На третий раз вспыхнул крошечный язычок огня — такой маленький, что в нём словно не было смысла. Она посидела, глядя на него, и подумала, что смысл теперь измеряется именно так — в спичках, шагах, глотках, вдохах. Но никак не в днях.

— Когда спустимся за водой? — спросила Лейла.

— В сумерках, — сказала Амелия. — Когда меняется картинка. Тогда легче идти незаметно. И меньше шансов на стрельбу.