Тишина после сирен

Глава №8. Новое знакомство

Квартира, в которую он вломился, встретила его пустым эхом.
Чужие стены, пустые комнаты. И тишина, которая давит сильнее, чем крики — так тихо в доме бывает только после беды.

Саша прошёл к двери, ведущей в подъезд.
Ладонь сама легла на ручку, холодную, металлическую. Он заглянул в глазок.

Темно.
Тихо.
Пыль висит в воздухе, как дым.

Он открыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть наружу.

Подъезд был узким, старым. Пожелтевшие стены, лампа под потолком мигает раз в несколько секунд, отбрасывая рваные тени.
Снизу — глухой рёв.
Стая ломилась в дверь и этого подъезда, это было слышно по вибрации в ступенях — будто дом дышал вместе с ними. А они как будто чувствовали, где он.

Саша присел на площадке, выглянул вниз вдоль лестничного пролёта.

Там, внизу, замелькали серые спины, лица, рывки рук. Заражённых было много. Слишком много.

Он понял: спуститься по лестнице — нереально.
Патронов почти не осталось, а вот шума наделать можно столько...

Он поднялся выше, на один этаж, вышел к другому балкону — торцевому. Здесь двор был ближе, виднее.

Снизу бродили ещё десятки. Стая тянула носы вверх, улавливая запах человека.

Он долго смотрел вниз.
Двор казался глубоким, как шахта.
Третий этаж — метров восемь-девять.
Если прыгнуть на козырёк подъезда — шанс есть.
Если мимо — ноги в хлам.

Он обхватил перила двумя руками.
Встал на край, одну ногу поставил выше.
Плечи дрожали.
Не от страха — от решения.

«Крапива…» — мелькнуло в голове.
«Ты вытянул их на себя… я тяну дальше.»

Он сделал вдох.
И начал наклоняться вперёд, уже смещая центр тяжести, уже готовясь отпустить перила…

И в этот момент за спиной раздалось:

— Ты чё, ебнулся совсем?

Голос был хриплым.
Старым.
Но настолько уверенным, что Саша чуть не сорвался от неожиданности.

Он резко дёрнулся, ухватился за перила обратно, обернулся.

В дверях квартиры за его спиной стоял старик.
Плотный, седой, с крепкими руками и монтировкой, как будто только что ремонтировал батарею.
Глаза — спокойные, внимательные.

— Спрыгнешь — ноги переломаешь, — сказал дед. — Их же первыми у тебя и сожрут. Иди сюда, живее.

Саша стоял, тяжело дыша. Потом выдохнул — коротко, зло — и шагнул назад с края.

Дед отступил вглубь, давая Саше пройти.
Дверь за его спиной закрылась тяжело, с глухим металлическим щелчком — будто челюсть захлопнулась.

Он щёлкнул один замок. Второй. Третий.
Потом ещё цепочка. Слишком много защиты для обычной квартиры — но слишком мало для конца света.

— Проходи. Не стой, как мишень, — буркнул дед.

Квартира была тёмной, но не мёртвой — в ней было что-то... родное.
Не уютное — правильное.
Живое.

Два ковра на стенах.
Старый сервант с тонкими рюмками, которые пережили, похоже, всех своих хозяев.
Телевизор накрыт вязаной салфеткой — как будто дед боялся, что пыль обидится.
На столе — пачки круп, банки с консервами.
Подоконник заставлен бутылками с водой.
Ручная работа, порядок, система — как в казарме, только с коврами.

Дед прошёл на кухню, махнул рукой:

— Закрывай балкон. Сквозит нахрен.

Саша закрыл. Дверь дрогнула — внизу заражённые били по подъезду так, что весь дом отзывался.

Он прошёл в кухню.
Дед стоял у стола, одной рукой опирался на спинку стула, другой держал кружку.
Пахло чаем, сухарями и чем-то металлическим — будто оружием давно не чистили, но хранили рядом.

— Садись, — сказал он.

Саша сел.
Дед поставил перед ним пустую кружку, будто по уставу.

— Ты кто вообще? — спросил он, не повышая голоса. — Очередной герой? Самоубийца? Или дурачок?

— Мимо проходящий, — тихо ответил Саша. — Пытаюсь дойти до одного места.

Дед скривил губы, как будто услышал анекдот.

— Места… Ха. Тут пол-дома в эти места верить перестало, когда первая неделя прошла.
— У меня там люди, — сказал Саша ровно.
— У всех люди где-то, — дед тяжело присел на стул. — У меня — дети. С внуками.

Он сказал это буднично. Без дрожи. Как будто давно прожил всё, что можно прожить.

Саша молчал — слушал.

Дед сам продолжил:

— После аварии они почти сразу ушли. Думали, прорвутся к вокзалу, уедут. Я смотрел из окна… — он кивнул в сторону комнаты. — А там уже…
Он сжал губы.
— Их облепили со всех сторон.
— Стаей?
— Какой нахрен стаей. Армией.

Короткая пауза.
Дед налил себе глоток чая.

— Я их потерял. Всех. Сразу. Видел это. И ничего не смог сделать.

Сказал это — и не отвёл взгляда. Не было слёз. Только пустота и упрямство.

Саша опустил взгляд.

— Сочувствую.
— Не надо, — дед махнул рукой. — Я службу проходил в таких местах, что там смерть через день приходила. Привыкаешь. А вот мирного конца… к этому никто не готов.

Они замолчали.
Тишина была тяжелее криков за стеной.

Дед первым нарушил:

— Запасы есть. Воды хватит. Крупы тоже. Мясо? — он ткнул пальцем в банку. — Ну… так себе.
Плечами дёрнул.
— Мне дожить — хватит.

— А уходить? — спросил Саша медленно.
— Куда, сынок? Я тут живу сорок лет с лишним. И тут сдохну. А бегать по улицам, как ты… — дед посмотрел на него долгим взглядом. — Не в моём возрасте.

Он встал, прошёл к окну, отодвинул занавеску двумя пальцами.
Посмотрел вниз.

— Ты бы видел себя со стороны. Как на краю стоял… Я думал — ну всё, сейчас ещё один вниз полетит. Мне потом его отдирать от асфальта?

Саша невольно улыбнулся краем губ.

— Ну, почти получилось.

Дед повернулся.

— Почти — это в сегодняшнем мире и есть смерть.
Пауза.
— Поэтому ты и пришёл сюда. Чтобы не умереть почти.

Они сидели на кухне, и тишина между ним и дедом стала плотной, как бетонная стена.
За окнами низкое, звериное рычание заражённых шло фоном — как шум океана.

Дед сдвинул кружку, почесал переносицу и наконец сказал:

— Ладно. Чёрт с тобой. Видно, не просто так ты тут скачешь. Спрашивай, что тебе надо.

Саша выпрямился:

— Я ищу двух девушек. Амелию и Лейлу. Они жили в этом доме… в соседнем подъезде.

Дед посмотрел на него так, будто увидел призрака.

— Знал я их, — сказал он тихо, без хрипоты. — Малые такие… одна — с хвостиками, другая всё время книжку таскала. Ты про них?

— Про них, — подтвердил Саша. Голос дрогнул.

Дед отвернулся к окну.
Отодвинул занавеску.
Долго смотрел вниз, куда-то в пустой двор, словно видел там что-то, что давно пропало.

— Произошло это… — он медленно покачал головой, — недели через полторы после взрыва. Когда ещё вода была в кранах, а мы думали, что всё “само рассосётся”, будто это просто чёртов ЧС.

Саша замер.
Полтора месяца назад.
Их след — месячной давности.
Но всё ещё след.

— Я тогда на балконе сидел, — продолжал дед. — Курить бросил двадцать лет назад, но тогда… — он усмехнулся безрадостно. — тогда снова начал.

Саша молчал, не перебивая.

— И вот, значит… — дед перевёл взгляд на него, — вижу: девчонки выскочили из подъезда и идут по двору. Вдвоём. Испуганные, но живые.

Он постучал пальцем по столу — медленно, ритмично.

— И рядом с ними мужик. В форме. Настоящей, армейской. Не как сейчас — тряпьё, обрывки… а нормальной, упакованной.

Саша сжал кулаки.

— Он выглядел… опасным?

— Он выглядел военным, — дед отрезал. — Плечи прямые, шаг ровный, смотрел по сторонам, не как скотина. Видел я таких… ещё в Хохляндии, блядь.

Пауза.

— Он шёл сразу за ними. Они ему доверяли, это было видно. Он их не тащил — он их вел.

— Куда? — Саша наклонился вперёд.

Дед снова указал в сторону квартала:

— На юг, к Горького.

Саша почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.

Надежда.
Та, которой он боялся больше всего.

— Почему ты так это запомнил? — спросил он тихо.

Дед откинулся на стул.

— Потому что это были последние живые дети, которых я видел во дворе. — Голос не дрожал, но глаза потемнели. — И последний нормальный мужик, который знал, что делает.

Тишина.

Только за стеной грохотали заражённые, как будто дрались между собой.

Саша медленно встал.
Опёрся руками о стол.

— Значит… они были живы.
— Были, — подтвердил дед. — В тот день — точно.

Саша вдохнул — глубоко, тяжело.

И дед добавил, уже глядя прямо в него:

— Если ты действительно за ними идёшь…
не вздумай вылететь в окно, как ебанутый голубь. Живые им нужнее, чем труп с благими намерениями.

Дед молчал долго.
Так долго, что даже гул снизу стал похож на фон — будто зараза выла не в подъезде, а где-то в другом мире.

Потом он шумно выдохнул, опёрся ладонями о стол и посмотрел на Сашу тяжёлым, старым, прожжённым взглядом.

— Значит так, — сказал он. — Ты всё равно собрался отсюда уходить.

Это был не вопрос. Это было констатацией, чуть ли не приговором.

Саша кивнул.
Коротко. Без слов.

— И ради чего? — дед щурился так, будто пытался прожечь его взглядом. — Что ты там нашёл? Геройство? Бессмертие? Или ту самую глупость, которой мужчины болеют после пятидесяти?

Саша не ответил.
Он просто смотрел на пол — на старый паркет, на тень под столом, на собственные ладони, измазанные кровью, пылью и чужими жизнями.

— У меня там люди, — тихо сказал он.
— У всех люди там, — дед ткнул пальцем в потолок. — У меня дети там. Внуки. И хрен поверю, что они живы. А ты знаешь, зачем я не выхожу?
— Почему?
— Потому что никому я там на хрен не нужен. Никому я не помогу. И никто меня не ждёт.

Он осёкся.
Посмотрел в сторону, будто проглатывал что-то твёрдое.

— А ты… — сказал он уже другим голосом, тише. — Ты, сука, нужен.

Саша поднял глаза.

— Девчонкам. Твоим. Тем двум. — дед ткнул пальцем куда-то в сторону окна, вглубь двора. — Я как увидел, как ты о них говоришь… Понял. Ты тот самый упрямец, что будет лезть хоть в пасть, хоть в мясорубку, пока хотя бы шанс есть.

Он замолчал.
Только пальцами постукивал по столу.

Потом наклонился вперёд:

— Так вот. Ты туда пойдёшь, да. Всё равно. Даже если я сейчас открою окно и скажу: “Валяй, прыгай, дебил”. Ты всё равно пойдёшь.

Саша слегка улыбнулся краем рта, устало.
— Пойду.

Дед встал, тяжело, кряхтя, будто колени были не костями, а железом:

— Тогда слушай внимательно. Я помогу. Но ты мне обещаешь одну вещь.

— Какую?
— Что не сдохнешь по дороге.
— Не обещаю.
— Значит, хотя бы попробуешь?
— Попробую.

Дед сплюнул на пол.

— Ну хоть что-то.

Он подошёл к окну, глянул вниз — там кипело движение, заражённые метались, нюхали воздух, рвали друг друга за место у двери.

— Видишь войну внизу? — дед кивнул вниз. — А это даже не война. На войне есть фронт. А тут — весь мир враг. И ни одного союзника.

— Есть, — тихо сказал Саша.
— Кто?
— Те, кто ждут, когда за ними придут.
— Тьфу ты… — дед тряхнул головой. — Вот из-за таких, как ты, мир иногда и живёт дольше, чем должен.

Он повернулся к Саше:

— Ладно. Будем думать, как отвлечь этих псов.

Дед потёр лицо ладонью, долго, с тяжёлым выдохом.

— Ладно… — буркнул он. — Ну раз ты из тех, кто иначе не умеет.
Он встал, упёрся руками в поясницу.
— Хорошо. Хочешь умереть — не моё дело. Но если сможешь выжить — я тебе помогу.

Саша чуть кивнул.
Это было самое важное “спасибо” в его жизни, но он его не произнёс.

Дед подошёл к кухонному окну. Приоткрыл занавеску. Посмотрел вниз.

— Видишь? — спросил он.
— Ну… — Саша тоже посмотрел. — Пойдёт. Как ад подогретый.
— Вон. Видишь? — дед ткнул пальцем в дальний угол двора. — Там у них пустое пятно. Метров двадцать чистых. Если выманить основную стаю туда…

— Я пробегу в другую сторону, — договорил Саша.
— Вот. Значит, нужен шум, и большой.

Дед повернулся к нему, ткнул монтировкой в грудь:

— Но слушай внимательно. Когда их сорвёт стаей — у тебя будет двадцать секунд. Не тридцать. Не сорок. Двадцать. Понял?
— Понял.
— И ещё. — дед подошёл близко, так, что запах его старого табака стал почти осязаемым. — Если завалишься или попадёшь в яму — я тебя вытаскивать не пойду. Я старый, но не сумасшедший. И умереть хочу в своей кровати

Саша кивнул.

— Окей.
— Тогда готовься. — дед выдохнул. — Сейчас сделаем такой фейерверк, что весь двор на уши встанет.