Тишина после сирен

Глава №20. Тяжелая машина

Тяжёлая машина, предназначенная раньше для перевозки осуждённых, шла по дороге тяжело и ровно, будто сама знала: останавливаться сейчас нельзя. Дизель тянул низко, глухо, с той усталой мощью, которая не требует лишнего шума. Кузов подрагивал на стыках асфальта, по металлу время от времени проходила короткая дрожь, и от этого казалось, что машина не едет, а терпит вместе с людьми внутри.

В салоне стояла тишина. Не та, что приходит после спокойствия. И не та, в которой можно перевести дух. Здесь была другая тишина — тяжёлая, раздавленная, уже знающая цену тому, что осталось позади. Будто вместе с людьми в кузов зашла ещё одна невидимая вещь и села между ними. Не страх и не усталость. Потеря.

Ася сидела у стены, ссутулившись так, словно её позвоночник вдруг перестал держать тело. Амир жался к ней боком, обеими руками вцепившись в край её куртки. Радмир сидел рядом, но не касался ни её, ни брата. Он упёрся локтями в колени и смотрел в пол. Лицо у него было серым. Не от грязи. От того внутреннего удара, после которого кровь будто отступает от кожи.

Никто из троих не плакал. Слёзы уже были там, на обочине. Осталось другое. То состояние, когда человек ещё живёт, дышит, слышит, но уже не понимает, как всё это продолжает происходить после того, что произошло.

Марина держала на руках Сашку. Мальчик задремал от тряски и изнеможения, уткнувшись лбом ей в плечо. Андрей сидел рядом, придерживая рукой мешок у ног, и время от времени смотрел на жену, на ребёнка, потом — в сторону Аси. Как смотрят на чужую беду, слишком близкую к своей собственной. Павел стоял у перегородки, одной рукой держась за скобу, и глядел перед собой так неподвижно, будто дорога шла не снаружи, а у него внутри. Александра сидела рядом с Лизой и Катей, но почти всё время смотрела только на Костю. Не потому, что он был рядом. Потому, что ещё недавно его могло здесь не быть.

Костя сидел, упершись спиной в металл. Лиза подошла к нему и взяла его за кисть — не крепко, без слов, без лишнего движения. Он, кажется, даже не замечал этого. Голова у него была опущена, глаза открыты, но взгляд не цеплялся ни за кого. Иногда машина входила в поворот, кузов чуть бросало в сторону, и тогда он поднимал голову, словно возвращаясь в настоящее, а потом снова уходил куда-то внутрь, в тот участок дороги, с которого они все уже уехали, но так и не выбрались.

Грек сидел ближе к задней двери. Локти на коленях, ладони сцеплены. Он молчал с той редкой, почти упрямой тишиной, за которой всегда стоит много лишнего, несказанного. Дима и Катя были напротив. Рита — чуть дальше, рядом с капитаном полиции и двумя людьми из отдела. Остальные, пришедшие с ними из полиции, кто сидел, кто стоял, держались за поручни, за ремни, за собственные мысли. Никто не лез в чужое горе. Никто уже не был настолько чужим, чтобы не чувствовать общего веса.

Александр стоял ближе всех к кабине. Не сел. Не прислонился. Только раз в несколько минут отрывал взгляд от темнеющего окна в перегородке и смотрел на часы. Он считал.

Съезд на Ялуторовский тракт они уже прошли. Если водитель не собьётся с темпа, если дорога дальше не встанет, если не придётся обходить завалы, если не кончится топливо, если день продержится ещё хотя бы немного — до «Рубина» они успевали. Не с запасом. Но успевали.

Бывший яхт-клуб стоял дальше от города, среди леса, в стороне от плотной застройки и больших трасс. Не крепость. Не спасение. Просто следующая точка, где можно перевести людей под крышу, перевести дух и сразу потом отправиться дальше.

Александр снова посмотрел на часы. Минутная стрелка двигалась с тем бесстыдным спокойствием, которое бывает только у вещей, не знающих человеческой цены. Он убрал руку.

Снаружи за узкими окнами тянулась дорога. Пустые остановки. Редкие заправки с тёмными вывесками. Полосы грязи по краям канав. Потом лесополоса. Потом снова открытый участок. Город уже остался позади, но не отпускал. Он ещё ехал с ними — на одежде, в запахе дыма, в запёкшейся крови на рукавах, в этой тишине, где никто не решался первым произнести имя Вовы.

Амир всё-таки не выдержал первым.
— Мам, — сказал он тихо, почти не раскрывая рта. — Он же… нас догонит?

В кузове никто не пошевелился. Но каждый услышал. Ася не сразу поняла, что вопрос обращён к ней. Она сидела, уставившись в одну точку на полу, и только через несколько секунд медленно повернула голову к сыну. Посмотрела на него так, как будто не узнала.

— Что? — спросила она хрипло.

Амир сглотнул.

— Папа… он видел, как мы уехали?

Ася открыла рот. Ничего не сказала. И снова закрыла. Радмир резко выпрямился, будто хотел ответить за неё, но слова тоже не пришли. Только челюсть дёрнулась. Тогда заговорил Павел. Не повернув головы, всё так же глядя перед собой.

— Видел, — сказал он.

И после короткой паузы добавил:

— Всё видел.

Амир кивнул. Будто именно это ему и нужно было узнать. Потом ещё крепче вцепился в материну куртку и уткнулся лицом ей в бок. Ася закрыла глаза. На секунду показалось, что сейчас она закричит. Не потому, что сдержанности больше не осталось. Потому, что внутри уже нечему было держать. Но она только сжала зубы и положила ладонь сыну на голову. Машинально. Так, словно рука помнила жизнь лучше неё самой.

Александр смотрел на всё это молча. Потом перевёл взгляд на капитана.

— Сколько до поворота на просёлок? — спросил он тихо.

Тот выглянул в лобовое окно через щель между кабиной и кузовом, прикинул по дороге, по посадке, по знакомым ориентирам.

— Минут десять. Если без сюрпризов.

Александр кивнул. Десять минут. Всего десять минут дороги. И целая пропасть внутри этого железного ящика. Кузов снова качнуло на кочке. Металл глухо стукнул где-то под ногами, и автозак, не сбавляя хода, продолжил тянуться по дороге. Дизель гудел ровно, почти убаюкивающе, и именно от этого становилось тяжелее. Когда вокруг нет крика, нет выстрелов, нет бега — всё, что произошло, начинает возвращаться в голову без защиты.