Тишина за экраном

Глава 2

Таверна «Затухший Горн» была не тем местом, где ищут приключений. Здесь их переваривали, запивая дешёвым самогоном, и с тоской смотрели на дверь, ожидая, не занесёт ли удача — или беда.
Серафина толкнула тяжелую, подбитую листовым железом дверь, и её обдало волной тепла, гула голосов и запахов. Запах дыма, кислого пива, жареной грубой колбасы и немытых тел. Всё это было густо замешано на вечной влажности Гнилого Посёлка.
Зал был низким, с толстыми деревянными балками, почерневшими от копоти. Справа тянулась длинная стойка, за которой массивный бородатый гном с одним глазом, не отрываясь, протирал стаканы. Слева и в центре — грубые столы и лавки. Почти все места были заняты. Тут сидели шахтёры со смены, их лица и руки черны от угольной пыли. Сгрудились несколько торговцев-спекулянтов в поношенных, но более ярких одеждах, оживлённо торгуясь. В углу дремали, обняв свои свёртки, двое кочевников с Пеплоходов.
И на Серафину обернулись почти все.
Её появление было как вспышка цветного света в чёрно-белом мире. Гул на миг стих. Потом возобновился, но уже с другой тональностью. Кто-то цокал языком. Кто-то тихо свистнул. Чей-то хриплый голос выкрикнул из-за дальнего стола:
— Эй, деваха! Нашла где светить своим товаром! В «Горне» ищешь клиентов? Да тут кроме гнома Борги все мужики — шахтёрской солидностью да ржавчиной богаты!
Грохот хохота прокатился по залу. Серафина почувствовала, как жар ударил ей в лицо. Она стояла у входа, не зная, сделать шаг вперёд или развернуться и уйти. Но куда? На улицу, где в сумерках снова начнут сгущаться тени?
— А может, она к Леону пожаловала? — подхватил другой голос, молодой и наглый. — Слышал, капитан ржавый любит всё блестящее почистить. Только, чур, осторожно! Он давно свою шпагу не точил, ржавая совсем!
Смех стал громче, но в нём послышались нотки напряжения. Взгляды, сначала просто оценивающие, стали наглее. Серафина инстинктивно скрестила руки на груди. Внутри всё сжалось, но не от страха. От гнева. От этого унизительного ощущения, что ты — просто кусок мяса на витрине. Но одновременно… да, её вид давал силу. Он вызывал реакцию. Заставлял этих грубых, чёрных от грязи мужчин оборачиваться, говорить о ней. Это была извращённая, грязная власть, но она была. И Серафина почувствовала, как спина сама собой выпрямляется, а подбородок приподнимается. Она не опустит глаз. Не застегнет пуговицу на своем декольте.
— Заткни пасть, пока я не заткнул её ржавым болтом.
Голос был негромким, хриплым от самогона и сигарет, но он прозвучал так, будто кто-то ударил молотом по наковальне. Смех оборвался на полуслове.
Говорил мужчина, сидевший один в углу у самой стены, в тени. Он сидел спиной к стене, лицом ко входу — классическая поза того, кто не хочет, чтобы к нему подкрались. Перед ним стояла глиняная кружка и бутылка мутной жидкости.
Он был в доспехах. Вернее, в том, что от них осталось. Кираса из потускневшего, покрытого рыжими подтёками металла, наплечники, похожие на скособоченные крылья ржавой вентиляционной решётки. На запястьях — такие же ржавые наручи. Ни шлема, ни плаща. Лицо — грубо высеченное, с тяжёлой челюстью, коротко стриженными тёмными волосами и щетиной в несколько дней. Ему можно было дать лет сорок, но прожитых тяжело. Глаза, тёмные, смотрели на того, кто крикнул, без злости. С усталым, почти скучающим презрением.
— Леон, да я ж по-доброму… — начал было тот, но замолчал под этим взглядом.
— По-доброму можешь свою рожу в самогон окунуть, — не повышая тона, сказал Леон. — Или я помогу.
В его голосе не было игры. Это было констатацией факта. В зале снова заговорили, но уже тише, и взгляды от Серафины поспешно отвели. Её обидчик, мужик в засаленном комбинезоне, пробормотал что-то себе под нос и уткнулся в стакан.
Леон не стал его больше удостаивать внимания. Он медленно перевёл взгляд на Серафину. Он скользнул по её фигуре, быстрый, оценивающий угрозу, а не достоинства. И задержался на её лице. На секунду дольше, чем нужно было для оценки. В его глазах мелькнуло что-то — не интерес, а скорее удивление.
— Ну? — хрипло спросил он. — Стоять будешь, как столб, или выпьешь? Борга! Ещё одну кружку. Что пьёшь, Гостья? У нас тут только два сорта: «сожжёт горло» и «сожжёт печень».
Серафина, всё ещё приходя в себя после этой грубой, но эффективной защиты, подошла к его столу.
— Я ищу капитана Леона.
— Нашла. Присаживайся. Только на вот это, — он кивнул на табурет напротив. — На скамейке ржавый гвоздь торчит. Названным гостям штаны рвёт.
Она села, стараясь не смотреть по сторонам. Гном Борга принёс такую же глиняную кружку, плеснул в неё из той же бутылки. Запах ударил в нос — резкий, химический.
— Я ищу проводника до Монолита, — сказала Серафина, отодвигая кружку. — Мне сказали, вы знаете дорогу.
Леон выпил из своей, не поморщившись.
— Все знают дорогу. По главной колее иди, пока не упрёшься в ворота. Зачем тебе проводник?
— Мне сказали, дорога опасна. Топи Молчания. Стеклянные Пауки.
— А, — он кивнул, поставив кружку. — Значит, не просто прогулка. Тебе нужно пройти. Зачем?
— Я ищу своего брата. Калеба. Он инженер. Пропал дня два назад. Последнее, что я помню — мы были на окраинах, возле Гнилого Посёлка.
Леон внимательно посмотрел на неё. Его взгляд стал холоднее, циничнее.
— Пропавший инженер. Оригинально. Обычно ищут пропавшие грузы, пропавшие деньги. Братьев редко.
— Он не мог просто исчезнуть! — в голосе Серафины прозвучали нотки отчаяния, которые она хотела скрыть. — Он что-то исследовал. Работал на какой-то проект. «Резонанс», кажется…
Леон резко махнул рукой, обрывая её.
— Не надо мне имён проектов. Не надо мне историй. Слыхал я их. «Мой брат ушёл в аномалию искать сокровища». «Муж пошёл на Пеплоходы за редкой рудой». Знаешь, что у них общего? Все они или уже мертвы, или стали теми, кого лучше не находить.
— Он не такой! — Серафина ударила кулаком по столу. Кружка подпрыгнула. Несколько ближайших посетителей снова насторожились. — Он… он предупредил меня. Он кричал… «Не включай». Потом был взрыв, и я очнулась здесь.
Леон замер. Он изучал её лицо, ища следы лжи или безумия.
— «Не включай»? — переспросил он тихо. — Где это было?
— Я… не знаю точно. В лаборатории? На станции? Помню только синюю статику, его лицо и грохот.
Он откинулся на спинку скамьи, скрипнув доспехами. Ржавчина на его наплечнике шевельнулась, как живая, поползла на миллиметр вниз, а потом замерла. Серафина невольно застыла, наблюдая за этим. Это не была обычная ржавчина. Она двигалась.
— Голубой разряд. Статика. Грохот. — Леон произнёс это, не глядя на неё. — Похоже на фазовый выброс. Или на пробой резонансного поля. Такое бывает на старых станциях. Если твой брат лез куда не надо…
Он замолчал, снова налил себе.
— Пропажи людей с окраин — факт, — сказал он неожиданно. — Особенно последние месяцы. Не просто пропадают. Исчезают. Без следов. Иногда находят одежду. Иногда — лужи странной, тёмной жидкости. Инженеры, шахтёры, бродяги. Гильдия грешит на банды рейдеров с Пеплоходов. Но… — он выпил. — Но рейдеры берут вещи, технику. Они не берут людей. Им нечем их кормить.
— Значит, вы верите мне?
— Я верю, что ты веришь в эту историю. И что у тебя есть деньги. Или что-то ценное.
— У меня… есть немного, — сказала Серафина, вспомнив о нескольких монетах, найденных в кармане накидки. — Я заплачу.
— До Монолита — пятьдесят крон. Аванс — половина.
— Пятьдесят?! Это грабёж!
— Нет, — Леон показал на дверь. — Грабёж — это там, на дороге. Там с тебя снимут не только деньги, но и кожу. Мой тариф — это страховка. Я знаю тропы. Знаю, где не ступать. И у меня, — он постучал пальцем по ржавой кирасе, — есть кое-что, что может отпугнуть не только бандитов.
Серафина смотрела на него. Циник. Пьяница. И невероятно харизматичный мужчина. Но в его словах была горькая правда. Она одна, без памяти, с обрывками знаний и странной силой, о которой не знала, как использовать. Ей нужен был проводник.
— Двадцать пять сейчас. Остальное — когда доведёшь до ворот, — сказала она, пытаясь звучать твёрдо.
Леон усмехнулся — первый раз за весь разговор. Улыбка не сделала его лицо добрее, только добавила ему хищности.
— Торгуешься. Неплохо. Ладно. Двадцать пять сейчас. Но если попадём в переплёт и мне придётся спасать твою прекрасную шкуру, тариф вырастет. Договорились?
Он протянул руку в ржавой перчатке. Серафина, после секундного колебания, пожала её. Его хватка была твёрдой, сухой.
— Договорились. Когда мы выходим?
— Завтра на рассвете. У «Горна» есть сарай, можно переночевать. Борга! Ключ от каморки!
Гном что-то буркнул и швырнул через всю стойку большой железный ключ. Леон поймал его на лету.
— Иди, спи. Завтра в пятом часу у ворот. Не опаздывай. После рассвета в Топях туман сходит, и видимость лучше, но и твари просыпаются.
Серафина кивнула и поднялась. Она снова почувствовала на себе десятки взглядов, но теперь они были осторожнее. Леон только что публично взял её под свою, грубую, защиту. Это что-то значило.
Она сделала несколько шагов к выходу в задние помещения, как вдруг Леон окликнул её.
— Эй.
Она обернулась.
Он смотрел прямо на неё. В его глазах, усталых и проницательных, была странная смесь: грубость, сожаление и что-то ещё, что она не могла определить.
— Не обращай внимания на этих уродов, — сказал он тише, но так, что слова чётко долетели до неё. — Здесь быдла хватает. Но не все такие.
Серафина снова кивнула, не зная, что сказать. И ушла, чувствуя его взгляд у себя на спине.
Леон смотрел, как она скрывается в проходе. Потом медленно выдохнул и налил себе ещё. Борга, протирая стойку, крякнул:
— Новый проект завёл, капитан? Красивая. Беспокойная.
— Заткнись, Борга, — беззлобно бросил Леон.
Он выпил, поставил кружку. Ржавчина на его наруче зашевелилась сильнее, потянулась к его пальцам, будто лаская их. Он смахнул её движением, и она послушно отступила, замерла на металле.
«Ржавая Вена» — его дар и его проклятие. Он чувствовал ржавчину, мог управлять ею, заставлять её пожирать металл или, наоборот, укреплять его. Но она пожирала и его. Медленно, но верно. Как и этот Посёлок. Как и весь этот мир.
А эта девушка… Серафина. В ней было что-то иное. Не ржавчина. Воздух. Давление. Он почувствовал это, когда она ударила кулаком по столу — лёгкое колебание, будто атмосфера сжалась на миг вокруг неё. Это было… интересно. И опасно.
Леон достал из кармана поношенный, но чистый платок и начал механически протирать уже и так чистый клинок своего короткого меча, висевшего на поясе. Ржавчина на лезвии отступила под тканью, обнажив тусклый, но всё ещё острый металл.
«Завтра, — подумал он. — Посмотрим, что ты из себя представляешь, Гостья из Монолита. И сколько продержишься в моих Топях».
Каморка, которую дал Борга, была больше похожа на чулан. Там помещалась лишь узкая койка с сеном, грубый столик со свечой и ведро с водой. Но здесь было сухо и относительно тепло — от печки в главном зале.
Серафина заперла дверь на ключ, прислонила к ней единственный стул для верности, и только тогда позволила себе выдохнуть. Всё тело дрожало — от напряжения, от гнева, от этого странного возбуждения.
Она сняла накидку, бросила её на койку.
Разжала ладонь. Там всё ещё чувствовалось эхо её силы — «Гнёта Атмосферы». Сегодня она использовала его дважды: в подвале и против стражей у вышки. Сила приходила в ответ на эмоцию, на инстинкт выживания. Она ещё не умела её контролировать. Что, если в критический момент она не сработает?
Она потянулась к ведру, зачерпнула ладонью воды, умылась. Холодная вода немного прояснила мысли. Калеб. Она должна найти Калеба. Все дороги вели в Монолит — центр власти, знаний, технологий. Там должны быть записи, архивы. Там она сможет понять, что произошло.
Она легла на жёсткую койку, укрывшись накидкой. Из главного зала доносился приглушённый гул, смех, иногда — звон разбитой посуды. Мир «Снаружи» жил своей грязной, шумной жизнью.
Серафина закрыла глаза. И перед внутренним взором снова вспыхнуло: синяя, ядовитая статика. Искажённое голограммой лицо брата. Его паника была настоящей. Не просто предупреждение об опасности. Это был крик о помощи. «Не включай!» — но что? Что она включила? Устройство? Передатчик? Или… себя саму? Может, эта сила «Гнёт Атмосферы» как-то связана с тем, что случилось?
Она не знала. Но она узнает. С помощью этого ржавого циника, капитана Леона, она доберётся до Монолита.
Постепенно шум из зала стих. Остались только редкие голоса, шаги наверху, где были комнаты поприличнее. Серафина провалилась в беспокойный, поверхностный сон, полный образов синего света и шелестящей тьмы.
Её разбудил стук в дверь. Резкий, нетерпеливый.
— Вставай! Через полчаса выходим!
Голос Леона. Серафина вскочила, голова тяжёлая от недосыпа. Серый свет раннего утра пробивался в щели ставен. Она быстро привела себя в порядок, насколько это было возможно: поправила корсет, заправила рубашку, надела накидку. Проверила карманы — несколько монет, нож, который она подобрала вчера в подвале, не считая того, что вырвала из руки Гриша. Мелочь.
Она вышла во двор таверны. Воздух был холодным, влажным, пахло дымом и мочой. Леон уже ждал у ворот, ведущих на задворки Посёлка. Он выглядел собраннее, трезвее. Ржавые доспехи были на своем месте, на поясе висел не только меч, но и странное ружьё с резервуаром, похожее на те, что было у стражей.
— Жива, — констатировал он, оглядев её. — Хорошо. Вот твой завтрак.
Он протянул ей кусок чёрного хлеба и полоску вяленого мяса. Серафина взяла, поблагодарила кивком.
— Правила простые, — сказал Леон, пока она жевала. — Идёшь за мной. Шаг в шаг. Не отходишь. Не лезешь куда не надо. В Топях не говоришь громко. Вообще, старайся не говорить. Там слушают. Если я говорю «ложись» — ты падаешь плашмя, не задавая вопросов. Если говорю «беги» — бежишь туда, куда покажу, не оглядываясь. Поняла?
— Поняла.
— Деньги.
Серафина вытащила из кармана кошель и отсчитала двадцать пять крон — смешанные монеты Монолита и местные, посёлочные чеканки. Леон взял, не считая, сунул в мешочек на поясе.
— Остальное — у ворот. Если, конечно, не передумаешь по дороге. Идём.
Он толкнул калитку, и они вышли на утреннюю улицу Гнилого Посёлка. Было пустынно. Только где-то вдалеке скрипела телега. Они пошли по задворкам, мимо свалок и покосившихся заборов, выходя к восточной окраине, где Посёлок упирался в стену непроходимых, болотистых Топей Молчания.
Дорога быстро превратилась в тропу, едва заметную среди чахлого кустарника и кочек. Воздух стал ещё влажнее, в нём появился запах гниющих растений и стоячей воды. Небо, вечно серое, здесь нависало ещё ниже.
Они шли молча. Леон двигался удивительно легко для человека в доспехах, его взгляд постоянно скользил по окрестностям, отмечая каждую кочку, каждое подозрительное движение тростника. Серафина старалась повторять его шаги, куда он ставил ногу, туда и она.
Примерно через час ходьбы тропа начала увязать в грязи. Кочки стали чаще, между ними блестела мутная вода. Это были уже предгорья Топей.
Леон остановился, поднял руку. Серафина замерла. Он прислушался. Ничего, кроме свиста ветра в камышах и редких капель с листьев.
— Отсюда начинается опасная зона, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Топи Молчания. Здесь звук ведёт себя… странно. Не всё, что ты слышишь, реально. И не всё реальное ты услышишь. Держись ещё ближе.
Он вытащил из-за пояса два тряпичных бинта.
— Намотай на сапоги. Глушит шаги. И помогает не так громко хлюпать.
Серафина послушно намотала. Леон сделал то же самое.
— И ещё кое-что, — он посмотрел на неё. — Вчера, когда ты стукнула по столу… это была не просто истерика. Я почувствовал волну. Сжатие воздуха.
Она напряглась. Он заметил.
— Не пугайся. У меня свой дар есть, — он показал на ржавчину на своём наплечнике. Та шевельнулась в ответ, как будто приветствуя. — «Ржавая Вена». Я чувствую окислы, могу ими управлять. Так что я знаю, когда рядом кто-то с резонансными способностями. Ты — Резонансный Страйкер, да? «Гнёт Атмосферы»?
Серафина кивнула, удивлённая его осведомлённостью.
— Я… не совсем умею это контролировать.
— Это и видно. В Топях тебе может захотеться использовать свою силу. Не делай этого без крайней нужды. Звуковая волна здесь может привлечь внимание… чего похуже Стеклянных Пауков. Или разбудить саму Топь. Договорились?
— Договорились, — сказала Серафина. Внутри неё что-то ёкнуло. Он говорил с ней не как с грузом, а как с союзником.
— Хорошо. Тогда пошли. И помни о тишине.
Он развернулся и снова зашагал вперёд, углубляясь в чащу и туман, поднимающийся от болотных вод. Серафина последовала за ним, и с каждым шагом мир вокруг становился всё тише, будто кто-то постепенно скручивал регулятор громкости всей реальности.