Тиспурам - Под Водой

Садаф

Глава первая

Садаф

Лежа на крыше родного дома, ощущая каждой частичкой тела движение воды, пропуская ее через жабры, Адонис, сын вождя каламов, смотрел вверх, в темноту, куда поднимались пузырьки воздуха. Светящиеся морские звезды, что ползали по вечно заиленным улицам деревни Тиспурам, и бархатистые медузы, которые освещали жилища каламов изнутри, как будто раздвигали тьму. Но все это происходило здесь, на дне. Ему, стройному, с сильным хвостом, широкими плечами и длинными темными волосами, сплетенными в упругую косу, хотелось купаться в лучах настоящего света. Того, что брезжил не у дна океана, а куда выше — у священного барьера, названного когда-то Садафом и укрывающего каламов от зла. Но и там этот свет был едва различим. Правда, мерцал сам барьер, переливался всевозможными цветами и будто одаривал силой.

— Брат! — послышался знакомый голос.

— Я здесь, — ответил молодой калам.

— Дириг сказал, чтобы мы присматривали за деревней, — у края крыши показался остроносый светловолосый Аварис, с рождения одноухий. Много лет назад большая тигровая акула появилась из тьмы и расправилась с родителями бедняги, а сам он после этого стал приемным сыном вождя и, значит, приходился Адонису названым братом.

«Да уж, — подумал Адонис, — если сам Дириг сказал — никуда не денешься».

Слово помощника вождя — покрытого шрамами могучего воина-калама — было почти столь же непререкаемым, как и слово предводителя племени. Интересно, как с Диригом ладит его дочь?

Адонис поднял к глазам серебристый меч, попытался рассмотреть собственное отражение. Мама Меса, хоть и не юная, но все еще прекраснейшая каламка, говорила, что ее сын красавец. Но в полумраке на гладкой поверхности клинка отражались только светящиеся точки морских звезд. Половина тварей на глубине обходится без глаз — зачем они в темноте? С другой стороны, так ли уж она непроглядна? Если ту же домашнюю медузу вовремя не покормить, ее щупальца обвисают, мантия тускнеет. Сначала тьма охватывает все, а потом как будто начинает рассеиваться, в ней проступают контуры жилища и очертания тел.

На глубине светилось всё. Правда, слабо, бережно, не сияя и не сверкая. Чтобы заметить это, надо было отплыть подальше от деревенских улиц с морскими звездами. Едва заметно переливались разноцветьем ленты морской травы и морские черви в выбоинах дна, губки и ракушки на скалах, рыбья мелочь и камни, облепленные водорослями.

Да и сами каламы были видны во мраке как силуэты из множества едва мерцавших крохотных чешуек, покрывающих тело. Сейчас Дили — дочь грозного Дирига и верная подруга Адониса и Авариса, часть их неразлучной троицы, парила в воде, разбрасывая рыбьи потроха по слабо освещенным улицам, чтобы морские звезды не уползали оттуда, и сама казалась тенью. Но стоит ей подняться во мрак, и ее стан заискрится.

А если морских звезд вовсе не будет? Станут явственны силуэты каламов — старших воинов, что с изогнутыми мечами поднимаются к священному куполу Садаф. Фигуры женщин, что сплетают циновки и одеяния из вьющихся водорослей или пасут крабов на склоне. Очертания древнего храма, прячущегося в гранитных скалах. И фигуры двух братьев на самой высокой в деревне крыше дома вождя, охраняющих покой подводного поселения.

— Тиспурам, — пробормотал Адонис. — Зачем деревне название, если она всего одна?

— Откуда ты знаешь? Может, где-нибудь есть и другие, — усмехнулся брат. — Еще спроси, зачем священному барьеру нужно название Садаф! Ты у матери тоже один, зачем тебе имя? Могла бы окликать тебя «сын», она и так тебя ни с кем не спутает!

— А с тобой? — сын вождя тоже улыбнулся, разглядывая Дили.

В Тиспураме не было каламки красивее. Ни одна не могла сравниться с ней гибкостью и изяществом. Ни у кого глаза не казались столь глубоки. Разве что у Месы — матери Адониса. Но ее много лет назад завоевал его отец Байул. А Дили, как не раз повторяла Меса, предназначена родному сыну вождя каламов. Вот только сердце у него не отзывалось на ее красоту. Зато Аварис сразу же застывал при ней каменным окунем. Вот и теперь распластался на крыше, забыл о мече.

— Холодно, — одноухий поежился, не сводя взгляда с Дили. — Течение. Прохладная вода сегодня.

Старик Ур с вечно растрепанными седыми волосами, что служил хранителем храма и пересказывал древние легенды, призывал благодарить покровительницу племени богиню Атаргатис за то, что воды океана овевают Тиспурам. Зимой они приносят каламам тепло, летом — прохладу. А кому холодно, тот может спрятаться в доме и укутаться в травяные циновки. За все надо благодарить богиню, которую никто не видел сотни, а то и тысячи лет. И за Садаф — священный барьер, через который в деревню свободно попадает морская живность, но он не пропускает извне ничто другое, грозящее опасностью…

Но ведь и каламам проход через Садаф был запрещен. Для чего всемилостивейшая так сделала? Чтобы каламы не разбежались и по-прежнему очищали от ила и водорослей ее храм? А что, если ее вовсе нет? Что, если все это сказки?

— Давай поднимемся к Садафу? — предложил Адонис.

Ему вновь захотелось туда, где возле мерцающей границы тьма становится не кромешной, а просто густой, вода теплеет, а далеко вверху бликует настоящий свет…

Сын вождя снова лег на спину и замер.

Аварис нахмурился. По малолетству он тоже был отчаянным озорником. Но теперь стал взрослее и чтил отца, пусть и приемного. А тот не далее как вчера гневался. Братья оказались во дворе дома, когда вождь собирался отлучиться. Увидев юношей, Меса улыбнулась, а Байул так грозно сдвинул брови, что Аварис счел за лучшее удалиться.

— Я к Уру, — вильнул он хвостом.

— Опять поднимался к Садафу? — строго спросил Байул Адониса. — Я же предупреждал!

— Ты запрещал преодолевать барьер, — напомнил сын. — Или смотреть на него тоже нельзя?

— Не насмотрелся еще? — скривился Байул. — Если тебя привлекает верхний свет, становись стражником! Будешь каждый день купаться в свете!