Титулованный Соловей

Глава 4

Никогда прежде Мари не чувствовала себя такой одинокой и слабой. Измученная болью и страхом, она то впадала в забытьё, то, вновь приходя в сознание, желала благословенного забвения. Сломанные рёбра, бесчисленные ушибы, синяки и ссадины причиняли ей немыслимую боль, но эта боль не шла ни в какое сравнение с отчаянной болью её потери. Ещё тяжелее было свыкнуться с мыслью, что она осталась одна со своим горем и, возможно, только она оплакивает свою потерю. Эта страшная мысль до того ей овладела, что невольно заставила желать себе смерти.

Удивительно, как тяжко — даже сквозь боль — было сознавать, что у неё не будет этого ребёнка, этого дитя, что был неугоден даже отцу. Как бы ей хотелось, чтобы он был рядом, защитил её от этих мучительных мыслей, прогнал страх прочь. Он держал бы её за руку и отгонял бы мысли о смерти. Её яростную обиду поглотила боль, и Мари отчаянно хотелось, чтобы Влад был рядом, но он всё не приходил... От жалости к самой себе по горячим щекам Мари беспрестанно лились слёзы. Как она жалела себя и своего неродившегося ребёнка. Последний раз она видела Влада, его лицо, когда он поднимал её с пола после её ужасного падения… Хриплым голосом он выкрикивал её имя и звал на помощь, но Мари не понимала слов, а его лицо... Его лицо побелело от ужаса и смертельного страха...

Потом он нёс её вверх по лестнице, бормоча неразборчиво слова сожаления. И она. Пыталась.

Он говорил их так же тихо, как и она, словно задержав дыхание. Мари потом вздрогнула, как от удара, внезапно осознав, что именно это слияние мыслей и беззвучных голосов стало их самым тесным соприкосновением. Именно в те трагические минуты, когда он нёс её на руках вверх по лестнице. И разум Мари поглотила тьма. Более она его не видела и не слышала его голоса.

В лихорадочном бреду ей казалось, что она неустанно зовёт его, повторяя лишь его имя, но она не могла произнести ни звука, кроме тихого стона.

На стон Мари всегда откликался лишь тоненький, жалобный голосок Кити:

— Я с тобой, Мари... Моя дорогая, моя... Я здесь и с тобой...

Мари чувствовала облегчение и спокойствие, когда холодные ладошки Кити прикасались к её огнём горящим лбу и щекам.

— Ты поправишься, Мари. Обязательно поправишься. Я-то знаю, какая ты сильная. Я знаю, моя дорогая. О, Мари... — украдкой лила слёзы Кити, она молилась за здоровье подруги и неустанно просила Господа не забирать её у них. Мучительно больно было смотреть на страдания Мари.

«Почему же он не приходит к ней? Неужели же ему действительно всё равно... Позови его, Кити... Позовите его...» В бреду повторяла она и падала, падала вниз, а он улыбался: «Ну, не сейчас же он у тебя будет?»... «Ты пожалеешь… Когда потеряешь», — мелькали фразы в полуживом сознании Мари. «Ребёнок... У нас будет ребёнок...»

***

В кабинете Влада царил полный хаос. Осунувшийся, с трёхдневной щетиной, в помятой сорочке он сидел у окна на полу, уставившись безучастным взглядом в бесконечную, неопределённую даль. Пол рядом с ним был уставлен пустыми бутылками и тарелками с нетронутой едой. Он даже не заметил, как к нему вошла обеспокоенная дочь:

— Отец… — тихо позвала она.

Только тогда он оглянулся, посмотрев на неё беспомощным взглядом:

— Как она?

— Она... Был врач... Он сказал, что всё гораздо лучше, но лихорадка… Она затянулась и....

Глаза князя блеснули, и подбородок задрожал, но, закусив губы, он сдержался:

— Что и? — растерянно спросил он.

— Нужно, чтобы она дольше не задерживалась, ни дня, — аккуратно подбирая слова, тихо вымолвила Кити.

— О, мой бог! — пробормотал Влад, спрятав лицо в ладонях.

Кити, совершенно растерянная, стояла посреди кабинета отца, сдержанно утирая слёзы, она видела, как затряслись в мелкой дрожи его широкие плечи. Ни разу в жизни ей не приходилось видеть, как плачет мужчина, тем более её отец. Всегда уверенный, сильный, всегда знающий, что делать, теперь, обхватив голову руками, он плакал, как ребёнок, сжавшись в комочек у окна.

И без того совершенно растерянная Кити сейчас и вовсе не понимала, как ей быть. Она очень устала за эти дни, у постели Мари неотступно были она и кухарка Неёла Ануфриевна. Жар лишь на какие-то пару часов отпускал тело Мари, а так женщинам практически постоянно приходилось снимать его прохладными компрессами.

Кити подошла к отцу и, опустившись рядом с ним на колени, положила руку ему на плечо, а он вдруг, обхватив её обеими руками, крепко прижал к себе:

— Мне страшно, Кити, я никогда не испытывал такого ужаса и страха… — эти произнесённые отцом слова буквально привели девушку в отчаяние. Но, взяв себя в руки, она пригладила его спутанные волосы и ласково сказала:

— Она обязательно поправится. Тебе нужно к ней...

— Это я виноват… — и он ещё крепче прижал Кити к себе, спрятав своё лицо в её распущенных волосах, словно пытаясь закрыться от чего-то, будто требуя её защиты.

Торопливо, обжигающим шёпотом он сбивчиво пытался в чём-то признаться:

— Она не хотела, чтобы я прикасался к ней... Я не успел. Она говорила, что я пожалею. Я не понимал, что... И Лили… Зачем я так поступил?!

Наконец, Кити уловила смысл его слов и поняла, что он обвинял себя в каких-то непонятных поступках. И при чём тут Лили Керн, Кити тоже не совсем могла понять, пока отец, неожиданно отстранившись, яростно встряхнув её за плечи, не произнёс:

— Я не хотел ребёнка.

До Кити не сразу дошла суть этой фразы. Она отчаянно замотала головой из стороны в сторону:

— Что ты такое говоришь? — ошеломлённо произнесла она. — Это ложь. Это не может быть правдой...

Девушка не могла себе даже позволить поверить тому признанию, что только что он обрушил на неё… «Неужели Мари была права? И Лили Керн в самом деле была?..»

— Нет, — тихо выдохнула она. — Ты не мог…!

— Это я во всём виноват! Господи, Кити... Если… Если она умрёт, мне конец, — склонившись, он обхватил свою голову руками, и его тело вновь охватила дрожь.