Титулованный Соловей

Глава 9

Глубокая, звенящая тишина предваряла появление Титулованного Соловья. Он вышел на сцену как всегда грациозно, с присущим ему достоинством, уже погружённый мысленно в то произведение, что им должно было исполняться сейчас. Блестящий атласный плащ то чёрным флагом развевался за его широкими плечами, то льнул к хозяину, точно ласкаясь. Соловей был весь словно мятежный корабль, медленно идущий в бухту смерти. Каждый его выход на сцену был вызовом, и этот вызов чувствовался во всём его теле, в каждом жесте, а после нежность, льющаяся и сверкающая в его голосе, точно ручей средь песков пустыни, казалась невозможной и поразительной. Представляя собой силу воли и твёрдость духа, Титулованный Соловей, не стыдясь, демонстрировал свою нежность чувств, исполняя арии. Он любил и страдал. И каждое женское сердце в зрительном зале страдало вместе с ним. Что могло быть романтичнее смелого и красивого героя в маске, сгорающего в собственной нежности и страсти от любви к женщине.

Он пел, и голос его подобно великолепной гордой птице взмывал ввысь, поражал, будоражил и покорял.

Сердце Кити, казалось, стучало подобно барабанам, только её чувствование и понимание было иным, оно, ломая и сбивая ритм оркестра, звучало глубоко личностно в её сознании. Прежде песнь Соловья была лишь отдалённой романтичной фантазией, чем-то абстрактным и несуществующим. Теперь же этот мужчина, что стоял на сцене, был для неё реальнее всего остального. Он был из плоти и крови, и каждый звук, слетающий с его горячих губ, Кити ощущала всем своим нутром. Каждое слово, произнесённое им, казалось, летело прямиком к ней. И это было высшим и главным его предназначением — коснуться её сердца и остаться в нём.

В этот вечер перед публикой предстал не Титулованный Соловей, а Щербатский. И пел он как никогда прежде, потому что любовь его стала реальна. Здесь, в зале, любимая смотрела на него восхищённо, и глаза её ярко блестели, как в прошлую ночь, когда она была его, когда он любил её.

Удивительно было то, что весь партер начал оглядываться на ложу, в которой сидела Кити, и некоторые даже стали наводить бинокль, разглядывая её. Словно публика каким-то чудесным способом разгадала любовную тайну сердца Соловья, вычислив предмет его грёз и томлений.

К ней, самой доброй, самой милой, нежной,

Летит душа, поникшая без сил.

Средь одиночества в ночи безбрежной

Чей взор божественный надежду воскресил.

Мне музыкой великой дано слово,

И я велю: ты вспомни обо мне,

Я добрый ангел твой, иного нет закона,

И я молю, ты вспомни обо мне...

Чувствуй мою музыку,

Помни мою музыку

И вспомни обо мне,

Ты вспомни обо мне.

Ты слышишь?

Голос, что во мгле ночей

Разливает соловей

Только для тебя,

Любимая моя,

Ты жизнь моя.

Бледно-жёлтый полумесяц огромных размеров плавно под музыку опустился на сцену на заднем плане позади артиста. Щербатский, встав на специальные ступени на обратной стороне хитрого сооружения, крепко ухватился за кожаные ремни.

Публика в зале ахнула и пришла в неописуемый восторг, когда под завершающие бравурные аккорды оркестра месяц поднялся вверх и поплыл в кулису, унося с собой Титулованного Соловья. Аплодисменты и крики браво буквально взорвали зрительный зал.

— Нам пора... — прошептала Мари очарованной и заворожённой увиденным Кити.

— Я умоляю, я прошу, ещё немного... — взмолилась девушка, утирая слёзы потрясения.

— Мы обещали! Месяц вверх — мы из зала. Помнишь?

— Да, ты права, Мари. Идём...

Кити крайний раз бросила взгляд на сцену и вместе с Мари покинула ложу, как и обещала отцу.

Пока что всё шло строго по плану Влада. Трюк с луной удался превосходно. Влад запомнил его ещё с давнего спектакля, в котором Лилиан играла главную роль и, точно так же как Щербатский, покидала сцену верхом на месяце. Таким художественным приёмом была решена смерть её героини. Владу очень запомнился этот приём, и сегодня он как нельзя кстати подходил для выполнения их плана.

Князь поджидал Щербатского наверху. Он помог другу отцепить страховочный трос, и Вольф благополучно смог спуститься на деревянные мостки. В одно движение сняв с себя плащ и накинув его на плечи Влада, он спросил:

— Они ушли?

Влад кивнул в ответ и прибавил:

— Сделали всё, как было договорено...

— Хорошо.

Вольф снял маску и шёлковую косынку и передал их другу. Затем они обменялись сапогами, и, уже натягивая перчатки Соловья, Влад произнёс:

— Паша занимает вторую ложу по правой стороне. Она закрыта, но он точно там. Вот ключ, — князь протянул Щербатскому маленький серебряный ключ на цепочке и прибавил: — при входе двое человек. Будь осторожен.

— Ты тоже, — хлопнул Вольф друга по плечу.

— Меня ждёт Эварси у входа. Прыгну к нему в экипаж, и только меня и видели... Драться я с ними не собираюсь, — улыбнулся Влад, — ну всё. Пошёл.

И друзья разошлись по разным сторонам.

Щербатский спустился по пожарной лестнице, а Влад, точно разбойник, в чёрном плаще и маске слетел вниз по канату, с грохотом приземлившись на деревянные доски позади сценических декораций.

Тут же с одной и другой стороны в его направлении двинулись по двое мужчин в чёрных накидках.

Однако же, сообразив, что эти люди по его идут душу, Влад быстро направился к выходу по направлению к гримёрным.

Как он и предполагал, коридор был битком набит поклонницами и почитательницами таланта Соловья. Раскланиваясь, широко улыбаясь и бесстыдно расточая комплименты направо и налево, Влад пробирался к выходу из театра. За ним, смыкая ряды, плотной стеной двигались восхищённые зрители, аплодируя, крича и толкаясь. Меж двумя достаточно грузными и страстными поклонницами даже завязалась нешуточная потасовка, но их достаточно быстро удалось разнять.

Туркам, попавшим в этот коридор «поклонения таланту Соловья», не было ни малейшего шанса пробраться по нему хоть несколько метров, а уж настигнуть Влада тем более.