Ткачи Проклятий

Пролог: Цена долга

Город Проклятых просыпался в сумерках. Вечная серость стелилась по мостовым, облизывала стены домов, просачивалась в щели закрытых окон. Здесь не было утра — только бесконечные сине-фиолетовые сумерки, которые давили на глаза, заставляя жителей прятаться в глубине комнат.

Меня привели на рассвете.

Стража тащила меня по скользким камням, и мои босые ноги оставляли кровавые следы. Платье, когда-то расшитое золотом, превратилось в грязные лохмотья. Коронация, бал, переворот — всё это осталось в другой жизни, там, где было солнце.

— Дальше сама, — сказал стражник, толкая меня к железной двери. — Он не любит, когда к нему входят с оружием.

Я подняла голову. Дверь была чёрной, без ручки, без глазка. Только в центре тускло мерцал символ — переплетённые линии, образующие узел. Я знала этот знак. Его выжигали на лбах преступников, чьи имена стирали из книг. Его называли Узлом Безвыходности.

— Я не пойду, — сказала я. Голос показался чужим, хриплым.

Стражник усмехнулся:

— Твой долг выкупила гильдия Ткачей. Ты теперь его собственность. Идти или ползти — дело твоё.

Он ушёл. Я осталась одна перед чёрной дверью, и впервые за три дня позволила себе заплакать. Слёзы смешивались с кровью на губах, и я чувствовала их солёный вкус. Плакать было стыдно. Меня учили, что аристократка не плачет даже на эшафоте. Но я больше не была аристократкой. Я была товаром, который только что передали новому владельцу.

Дверь открылась сама.

В лицо пахнуло сухим теплом и запахом трав, которых я не знала. Внутри было темно, но я видела очертания высоких стеллажей. Они были снизу доверху уставлены банками, в которых плавало что-то, напоминающее сгустки тьмы. С потолка свисали связки засушенных кореньев. В центре комнаты стоял массивный стол из чёрного дерева, заваленный бумагами, чернильницами и странными инструментами — иглами, пинцетами, фиалами с мерцающей жидкостью.

За столом сидел человек.

Я ожидала увидеть старика — все Ткачи были стариками. Так говорили в городе. Но этот был молод. Лет тридцать, не больше. Темные взлохмаченные волосы, острые скулы, тонкие губы. Обычное лицо, каких тысячи. Но глаза… глаза были пугающими. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели сквозь меня, как будто видели изнанку жизни.

— Элинор дэ Рош, последняя из рода, — сказал он, и голос его был спокойным, даже скучающим. — Твой брат проиграл в кости не только остатки состояния, но и тебя.

Я выпрямилась, насколько позволяла боль в рёбрах.

— Я не чья-то вещь, чтобы меня проигрывать.

— Согласен. — Он откинулся на спинку кресла, разглядывая меня. — Ты — материал. Дорогой, редкий материал. Твой род славился эмоциональной чувствительностью. В вашей крови течёт удивительный и очень ценный дар, который вы сами не осознавали.

Он поднялся и медленно обошёл стол, приближаясь. Я не отступила, хотя каждый нерв кричал об опасности.

— Ткачи используют чужую боль, страх, гнев, чтобы плести проклятия, — сказал он, останавливаясь в шаге от меня. — Чем сильнее эмоция, тем крепче узел. Но обычные люди быстро выгорают. А твой род… вы способны чувствовать в десять раз глубже. И дольше.

Его пальцы коснулись моего подбородка, поднимая голову. Я встретила его взгляд и не отвела.

— Ты будешь моей музой, Элинор, — сказал он, и на его губах появилась лёгкая, почти ласковая улыбка. — Твоя боль станет моим инструментом. Твои слёзы — моим шедевром. А твоё тело… научится благодарить за каждую каплю страдания и ненависти.

Я стиснула зубы, чувствуя, как эта ненависть уже поднимается в груди.

— Я не стану твоей игрушкой.

— Игрушкой? — Он усмехнулся и убрал руку. — Нет. Игрушки ломаются быстро. А я буду беречь тебя. Лелеять. Растить твои чувства, как садовник растит редкий цветок. И когда ты зацветёшь в полную силу… твои проклятия будут слышны самим богам.

Он повернулся и пошёл к столу, оставляя меня стоять посреди холла.

— Твоя комната уже готова. Пока — отдохни. Завтра начнём.

Я смотрела ему в спину и думала, что ненависть, боль, страх — это все чувства, которые он сможет использовать. Я не могла перестать ненавидеть. Не могла не бояться. Но самое ужасное, что где-то глубоко, на самом дне души, уже теплилось что-то ещё — странное, запретное любопытство.

Каково это — быть музой для человека, который плетёт проклятия?

Каково это — чувствовать боль, которая становится искусством?

Я не знала ответов. Но я знала, что с этой минуты моя жизнь перестала быть моей собственной. Она стала его.