Ткацкий двор упрямой девки.

Пролог.

Пролог

Утро у Марты Вербeк начиналось не с кофе, как любили писать в красивых журналах, а с пальцев.
Едва открыв глаза, она уже знала, хороший будет день или такой, когда лучше ни с кем не разговаривать до полудня. Если подушечки пальцев были мягкие, тёплые, послушные — значит, можно садиться за тонкую работу, брать кружево, гладкий лён, мелкий крючок и не бояться, что нитка будет цепляться за кожу. Если пальцы с утра казались сухими, будто наждаком прошлись, — всё, день начинался с миски тёплой воды, капли масла, воска и недовольного шипения сквозь зубы.
В то утро пальцы были умными. Живыми. Сильными.
Марта ещё лежала, глядя в белёный потолок своей узкой спальни под самой крышей, и слушала дом. Не дом — жизнь в доме. Снизу негромко звякнула чашка. Скрипнула дверь кухни. Ветер провёл по стеклу сухой веточкой дикого винограда, который отец обещал срезать ещё осенью, да так и не добрался. Где-то на улице лениво, с хрипотцой, залаяла соседская собака. Из булочной через дорогу тянуло тёплым хлебом, дрожжами и корицей, и этот запах, как назло, всегда приходил ровно в те дни, когда Марта обещала себе не тратить лишних денег.
Она села в постели, собрала волосы в грубый пучок на затылке и нащупала ступнями холодный пол. Пол был старый, доски чуть гуляли, в одной щели за зиму снова набилась сероватая пыль от ниток. На стуле висели её вчерашние джинсы, тёплый серый свитер и длинный льняной передник, уже перепачканный мелом, нитками, воском и брызгами краски. Красоты в этом было мало. Зато правды — сколько угодно.
На подоконнике, между банкой с деревянными катушками и горшком с тощим розмарином, лежал телефон. Экран мигал напоминанием:
Клиентка Софи. Примерка. 11:30. Не забыть белый воротник.
Чуть ниже висело другое:
Маме позвонить. Купить соль.
— Соль, — пробормотала Марта, потирая лицо ладонями. — Мир стоит на трёх вещах: соли, нитках и женщинах, которые всё тянут.
С лестницы снизу донёсся голос отца:
— Марта! Если ты уже не умерла среди своих тряпок, спускайся. Кофе стынет!
— Не тряпок, а тканей! — крикнула она в ответ. — И не умерла, к вашему сожалению.
— Вот как раз к счастью, — буркнул отец, и в его голосе уже слышалась улыбка.
Она усмехнулась. Вот так у неё было всегда: с чужими — холодная вежливость, с близкими — колючки, на которые никто давно не обижался.
Дом у Вербeков стоял в маленьком посёлке недалеко от Гента. Не совсем деревня, не город, не то место, куда ездят любоваться красивой жизнью. Узкая улица, кирпичные домики под черепицей, палисадники, где весной из земли упрямо вылезали тюльпаны, старые яблони, велосипеды, прислонённые к стенам, и вечная влажность в воздухе, будто всё вокруг хоть чуть-чуть, да помнило море.
На первом этаже была кухня, крохотная гостиная и бывшая мастерская деда, которую Марта давно отвоевала под своё дело. На вывеске над дверью, вырезанной её же рукой и раскрашенной приглушённой тёмно-синей краской, значилось:
Maison Marte — ручной текстиль и одежда.
Когда она это повесила, отец фыркнул и сказал, что вывеска звучит так, будто внутри продают духи для маркиз. Марта ответила, что если ему не нравится, она повесит табличку «Сюда приходят те, у кого есть вкус». После этого отец ворчал уже молча.
Она спустилась вниз, затягивая пояс передника на ходу. На кухне было тепло, окна слегка запотели, на плите шипел кофейник, а мать стояла у стола и резала хлеб. На её руках, всё ещё красивых, хотя уже с выступившими жилками, блестела мука. Отец сидел у окна с газетой, в очках на кончике носа, и делал вид, что читает новости, а на самом деле разглядывал, в каком настроении спустится дочь.
— Вид у тебя, — сказал он, опуская газету, — как у человека, который ночью с кем-то спорил и победил.
— Я спорила с выкройкой, — ответила Марта, садясь за стол. — Она была самоуверенная.
Мать хмыкнула и пододвинула к ней чашку.
— Ты опять сидела до двух?
— До половины третьего.
— Так и думала. У тебя глаза красные.
— Это не глаза красные. Это взгляд опытной женщины.
Отец фыркнул в кофе, мать не выдержала и улыбнулась. Марта была хороша тем, что умела быть язвой так, будто делает одолжение миру. И в этом же самом мире находились люди, которые при виде её тут же начинали командовать: «Марта, детка, будь помягче. Марта, не спорь. Марта, улыбнись клиентке. Марта, уступи». Она могла. Когда хотела. Улыбаться она умела так, что старушки растроганно брали её за руку, а богатые клиентки говорили подругам: «Ах, какая милая мастер». Послушной девочкой она тоже умела быть — особенно когда нужно было выслушать заказ до конца, не закатив глаза на словах «что-нибудь простое, но чтобы все ахнули».
Но дома все знали правду. Марта не была ни милой, ни мягкой. Она была тёплой — да. Верной — да. Своей — да. Но упрямой до треска в древесине, если уж что-то решила.
— В одиннадцать у тебя примерка? — спросила мать.
— В половину двенадцатого.
— А до этого?
— Закончить воротник, отпарить накидку, отнести Анри простыни для фотосъёмки, ответить на письмо из Брюгге, не убить даму Софи, если она снова скажет, что ручная работа — это мило, но слишком дорого.
Отец хмыкнул:
— Скажи ей, что может купить фабричное.
— Я ей уже сказала. Три раза. После этого она вернулась и попросила, чтобы «фабричное выглядело как ручное, но не стоило как ручное». Я ответила, что могу ещё сделать так, чтобы дождь выглядел как шампанское.
Мать покачала головой.
— Иногда я думаю, что ты без мужа не потому, что придирчивая.
— А потому что у меня язык как бритва? Спасибо, мама, я знала, что могу рассчитывать на поддержку семьи.
— Я не об этом. Я о том, что у тебя слишком живое лицо. Ты всё на нём пишешь. Нормальный мужчина ещё не успел сесть, а ты уже глазами сказала ему, что он идиот.
— Если мужчина идиот, почему я должна это скрывать?
— Потому что приличные женщины...
— Мама, — простонала Марта, хватаясь за хлеб, — приличные женщины давно мертвы от скуки.
Отец закашлялся, скрывая смех. Мать посмотрела на него так, что он сразу уткнулся в чашку.
Пока она ела, взгляд сам собой скользнул к старому буфету, на верхней полке которого стояла жестяная коробка с побитыми краями. В этой коробке лежали вещи, которые Марта не разрешала никому трогать. Ни матери. Ни отцу. Ни себе в плохом настроении.
Там были: костяной челнок, гладкий от времени, две деревянные катушки, пучок выцветших ниток цвета старого мха, несколько карточек с образцами переплетений, записанных неровной рукой, и маленький, почти стёртый блокнот в цветастой тряпичной обложке.
Прабабка Агнес.
Вообще-то прабабку звали Агнес Вербeк, и она умерла, когда Марте было десять. Но память о ней в доме держалась крепче, чем запах полыни в старом шкафу. Агнес была из тех женщин, которые не повышают голос, не размахивают руками и не носят на себе ничего броского, но при этом любой в радиусе десяти шагов понимает: спорить с ней глупо. У неё были сухие, ловкие руки, очень ясные глаза и удивительная привычка говорить самые важные вещи так, будто мимоходом рассказывает, как сушить мяту.
Летом, когда Марта была ещё мелкой, прабабка сажала её у сарая на широкую лавку, между корзиной с мокрой шерстью и перевёрнутой вверх дном бадьёй, и учила.
Вот лён — он упрямый, если спешить.
Вот шерсть — она любит терпеливые руки.
Вот крапива — не только жжётся, но и лечит.
Вот луковая шелуха — не мусор, а золото для красильного котла.
Вот дубовая кора — её не грызи глазами, а суши правильно.
Вот марена — красный не любит суеты.
Вот синее — его не вытащишь из неба, детка, но земля иногда и не такое отдаёт.
Тогда Марта скучала, дёргалась, закатывала глаза, сбегала к реке, возвращалась с мокрыми ногами и комаринными укусами. А потом, лет в шестнадцать, когда все вокруг мечтали о модных магазинах и одинаковых платьях из торгового центра, вдруг вытащила прабабкин челнок, провела пальцем по вытертому дереву и поняла, что ей интереснее сделать одну вещь руками, чем купить десять чужих.
Потом было училище. Подработки. Два года в ателье, где начальница говорила: «Мы не художницы, мы сервис». Потом Марта ушла, хлопнув дверью так, что с полки свалился манекен. Потом был этот дом, переделанная дедова мастерская, ночные заказы, первые ярмарки ремесленников, клиенты, которые морщились на цену и возвращались через месяц, потому что фабричное всё равно выглядело фабричным.
А потом к ней стали приходить не только за платьями.
За скатертями. За накидками. За шторами на старинные свадьбы. За рубахами для реконструкторов. За лентами, поясами, воротничками. За тем, что нельзя было купить в магазине. За тем, в чём было не просто «красиво», а «сделано».
Иногда Марта работала как бешеная, спала по четыре часа, срывалась на отца, забывала поесть и обещала себе, что возьмёт помощницу. Иногда у неё не было ни одного заказа на неделю вперёд, и тогда она сидела у окна, штопала старые образцы, считала деньги и говорила себе, что паниковать — занятие для богатых.
Но даже в худшие дни она знала: если дело погибнет, вместе с ним погаснет что-то очень важное внутри неё. Не мастерская — она сама.
После завтрака мать ушла к себе наверх разбирать коробки с тканями для благотворительного кружка при церкви, отец отправился в мастерскую чинить соседке сломанную табуретку, а Марта открыла дверь в своё царство.
Царство выглядело не как у успешных людей в рекламе.
Под окном стоял широкий стол, весь в следах ножниц и мела. На стене висели лекала. На подоконнике — банки с пуговицами, крючками и костяными иглами. В углу притаился старый манекен в недошитом корсете. С полок свисали отрезы льна, шерсти, плотного хлопка, мотки ниток, клубки кружева, деревянные рамки для ткачества, коробки с лентами. В дальнем углу стоял маленький ручной станок — не для большого полотна, а для проб, поясов, дорожек, узких декоративных тканей. Возле него — складной стул, такой старый, что казалось, он пережил не только всех родственников, но и половину европейской истории.
Марта любила этот запах. Лён. Воск. Утюг. Дерево. Чуть кислый след от мокрой шерсти, если накануне красила пряжу. Не парфюм, не кофеенки, не сладкие свечи с ванилью. Настоящий запах работы.
Она сняла с крючка белый воротник, над которым сидела ночью. Тонкое плетёное кружево легло на ладонь прохладной паутинкой. Марта прищурилась, поднесла к свету, проверяя узор. Красиво. Чисто. И, что куда важнее, без дешёвого жеманства. Она ненавидела вещи, которые изо всех сил старались выглядеть «богато». Настоящая красота, по её мнению, знала себе цену и не суетилась.
В десятом часу заглянул Анри — высокий фотограф из соседнего квартала, с кудрями до плеч, в вечно примятом пальто и шарфе, будто намотанном в темноте.
— Марта, свет сегодня прекрасный, — сообщил он с порога таким голосом, будто приносил весть о рождении новой звезды. — Я пришёл за простынями. Белыми. И, если у тебя есть что-нибудь льняное, не совсем белое, а как... как...
— Как у человека, который не стирал ткань отбеливателем до смерти? — подсказала Марта.
— Вот! Именно.
— Тогда бери из второй стопки. Но если уронишь их на пол в своей студии, я лично приду и закопаю тебя в этих складках.
Анри театрально прижал руку к груди.
— Твоя нежность меня трогает.
— Это не нежность. Это система ценностей.
Анри захохотал, собрал простыни и по пути, как всегда, не удержался:
— Тебе бы замуж за кого-то богатого и терпеливого.
— Лучше сразу за мельницу. Она хотя бы молчит и работает.
Когда дверь за ним закрылась, Марта ещё минуту улыбалась. Потом лицо само вернулось в обычное сосредоточенное выражение. Она поставила чайник на маленькую плитку в углу мастерской, сняла с полки коробку с пуговицами, переставила катушки, проверила почту и вздохнула, увидев новое письмо от клиентки из Брюгге.
“Дорогая Марта, я снова думаю насчёт штор. Может быть, сделаем оттенок более спокойный, но чтобы он привлекал внимание?”
— Конечно, — пробормотала Марта. — И ещё пусть он одновременно будет дешёвым, но роскошным, старинным, но современным и незаметным, но чтобы все умерли от зависти.
Она напечатала вежливый ответ, не позволив язве вылезти на экран, и ровно в половину двенадцатого встретила Софи — тонкую, надушенную, в кашемировом пальто цвета сливок и с лицом человека, который родился жаловаться на неудобство мира.
— Марта, дорогая, — пропела она, заходя внутрь, — у тебя здесь так... аутентично.
— Это красивый способ сказать «тесно»? — вежливо спросила Марта.
Софи засмеялась, будто это была очаровательная шутка, и через двадцать минут уже стояла у зеркала в светлом платье, приподняв подбородок.
— Красиво, — признала она. — Очень красиво. Но скажи мне честно... не слишком ли скромно?
Марта стояла на коленях, расправляя подол, и подняла на неё взгляд.
— Это зависит от того, чего вы хотите больше: чтобы вещь была красивой или чтобы она кричала на весь зал.
Софи моргнула.
— Иногда ты так говоришь, будто меня судишь.
— Это профессиональный взгляд.
— Ты умеешь быть дерзкой.
— Я умею быть точной.
Софи, к чести своей, не обиделась. Она вообще любила Марту не за мягкость. Ей нравилось чувствовать рядом человека, который не подлизывается. Это придавало заказам вкус избранности.
Когда дверь за ней закрылась, Марта выдохнула так, будто вынесла мешок муки на третий этаж.
К трём часам она закончила с заказами, навела порядок на столе и вдруг заметила, что в доме тихо. Слишком тихо. Она поднялась наверх — мать уснула в кресле, книга сползла на колени, очки чуть набок. Марта поправила на ней плед, взяла список покупок с холодильника, сунула в карман телефон, кошелёк, длинный шарф и крикнула вниз:
— Я до лавки и на остановку! За солью, нитками и, возможно, за смыслом жизни!
Отец из мастерской ответил:
— Возьми ещё гвозди!
— Я не мул!
— Но очень похоже!
Она захлопнула за собой дверь, спустилась по трём каменным ступенькам и втянула сыроватый мартовский воздух. День был серый, но не тяжёлый. Небо висело низко, в лужах отражались крыши, по канавке вдоль дороги лениво текла грязноватая вода, а ветер нёс запах влажной земли, дыма, молодой травы и чего-то зелёного, резкого. Черемша, подумала Марта сразу, прищурившись в сторону пустыря за домами. Или что-то похожее. Надо будет потом посмотреть.
Она шла быстро, вжав подбородок в шарф, и думала сразу о пяти вещах: хватит ли денег на новый моток синей шерсти, не позвонить ли матери сестры Клары насчёт старых льняных скатертей, чем покрасить партию ниток к ярмарке, не заказать ли наконец деревянные бирки с логотипом, и почему жизнь устроена так, что талантливые женщины всегда должны ещё быть бухгалтером, грузчиком и собственным адвокатом.
Остановка стояла у перекрёстка, возле маленького магазина хозяйственных мелочей. Пластиковый навес дребезжал на ветру. Под ним уже ждали автобус трое: старик в твидовой кепке, школьница с розовым рюкзаком и молодая мать с коляской. Марта купила в лавке соль, упаковку игл, моток суровой нити и пачку гвоздей — всё-таки отец был хитрой скотиной и умел командовать так, будто это твоя собственная идея.
Когда она вышла из магазина, в руках у неё был бумажный пакет, тяжёлый снизу и шуршащий сверху. Она остановилась у края тротуара, машинально отметила, как у канавы, между камнями, лезет молодая зелень. Узкие тёмные листья, блестящие после сырости. Черемша. Точно. Прабабка бы уже сорвала пучок и сказала: «Не воротишь нос, детка. Весной зелень — это почти лекарство».
Марта усмехнулась.
— Лекарство, значит...
Перед глазами вдруг всплыло совсем другое лето. Сарай. Тёплая земля под босыми ногами. Прабабка сидит на низкой скамейке, перебирает что-то в корзине и, не поднимая головы, говорит:
— Дом без запаса — дурак. Земля без навоза — сирота. Руки без дела — чужие. Запомни.
Тогда Марта фыркнула и спросила, при чём тут вообще навоз, если они красят нитки. Прабабка только посмотрела на неё поверх корзины:
— При всём. Ты ещё маленькая, потому и не понимаешь. У кого в голове нитка отдельно, хлеб отдельно, скотина отдельно — тот зимой мерзнет и удивляется.
Марта тогда закатила глаза, конечно. А сейчас, стоя у остановки с пакетом соли и гвоздей, вдруг ясно вспомнила не только слова, но и запах того дня: тёплая шерсть, дым из трубы, мокрый после дождя деревянный столб, на котором сохла связка луковой шелухи.
Из-за поворота показался автобус.
Старый, длинный, бело-синий, с грязными боками. Он обычно подъезжал к остановке неторопливо, тяжело выдыхая воздух тормозами. Но этот ехал как-то странно. Чуть быстрее, чем нужно. Чуть ближе к обочине. Чуть неровнее.
Марта нахмурилась первой.
Школьница тоже подняла голову. Молодая мать инстинктивно придвинула коляску ближе к себе. Старик шагнул назад.
Автобус дёрнулся.
Не как машина, которая просто подпрыгнула на кочке. Резко. Бессмысленно. Слишком резко.
Марта даже не поняла сразу, почему её тело среагировало раньше головы. Она только увидела, как водитель вцепился в руль, как широкий нос автобуса пошёл не туда, как коляска покатилась чуть вбок, потому что у молодой женщины от страха разжались пальцы.
Пакет выскользнул из рук Марты и глухо ударился о плитку. Соль внутри треснула. Иглы звякнули.
— Осторожно! — крикнула она так, что голос резанул по горлу.
Потом всё стало очень быстрым и очень медленным одновременно.
Она рванулась вперёд, схватила коляску за ручку, дёрнула на себя. Мать ребёнка тоже вцепилась, запоздало, с вытаращенными глазами. Марта почувствовала, как металл ручки врезается ей в ладонь. Под подошвой скользнула мокрая плитка. Кто-то закричал. Автобус заорал тормозами так, будто живьём рвали железо.
Она успела увидеть лобовое стекло. Огромное. Слепое. Серое небо в нём. Лицо водителя — белое, перекошенное. Свой собственный рукав. Летящую соль из разорванного пакета, белой пылью.
А потом был удар.
Не такой, как в кино. Без красивого взмаха. Без времени подумать: вот и всё. Просто чудовищная, тупая, железная сила ударила сбоку, вышибла воздух, перевернула мир и швырнула её куда-то в холод.
На одно дикое мгновение Марта всё ещё была собой.
Она чувствовала мокрый камень под щекой. Вкус крови во рту. Невыносимо яркий запах дизеля. Чужие крики. Плач ребёнка. Что-то горячее текло по виску. Одна ладонь судорожно пыталась за что-то уцепиться и не находила ничего, кроме рассыпанной соли и грязной воды.
Перед глазами дрожал кусок неба.
И почему-то — совершенно нелепо, обидно, ясно — ей подумалось не о смерти, не о боли и не о страхе.
О том, что белый воротник так и остался на столе не накрытый тканью.
О том, что мать опять забудет купить себе хорошие нитки и возьмёт дешёвые.
О том, что прабабка была права, конечно была права, чёрт бы её побрал, потому что всё действительно было связано: земля, хлеб, скотина, нитки, руки, жизнь.
Потом небо качнулось.
Шум стал глухим, будто кто-то накрыл мир толстым одеялом. Края всего вокруг поплыли. Марта попыталась вдохнуть и не смогла. Горло стиснуло так, будто внутри засел ком горячей шерсти.
И в этой темнеющей, уходящей тишине ей вдруг почудился другой запах.
Не дизель. Не мокрый асфальт. Не кровь.
Дым. Сырая земля. Кисловатый пар от варёной репы. Шерсть. Навоз, вынесенный не слишком далеко от дома. И ещё — терпкий, зелёный, молодой запах раздавленной травы под тяжёлыми деревянными башмаками.
Марта нахмурилась, даже не понимая, чем именно недовольна.
«Вот только деревни мне сейчас и не хватало», — успела подумать она с последней злой ясностью.
А потом тьма взяла её целиком.