Тьма на кончиках пальцев

Глава 5

Их двенадцать. Крохотные глиняные скоморохи рядком расположились на полке над рабочим местом отца, прямо за его головой. Они поблескивали выцветшей краской и манили их пугающие, крашенные улыбки завораживали, а взгляды глаз-бусинок звали. Еще будучи в возрасте Оли я первый раз оказался в кабинете отца, и увидел их. Я простоял тогда возле двери, наверное, с час, как завороженный, глядя на двенадцать фигурок на полке. Страшных, пугающих фигурок, но странным образом очаровавших меня.

Они привлекли меня настолько, что я пытался пробраться в кабинет отца тайком. За что вполне резонно и заслуженно получал наказание. Я даже пытался выкрасть у отца ключ, только для того, чтобы взглянуть на них. И мне тогда повезло, что поймала меня за этим Анастасия Павловна, а не сам хозяин ключа. И вот теперь отец разрешил мне не просто посмотреть на фигурки, он разрешил к ним прикоснуться, взять их. Он сам дал мне ключ! От предвкушения этого события у меня сосало под ложечкой и начала странно кружится голова.

Я вложил ключ в скважину, закрыл глаза, уперся рукой в дверь, пытаясь унять приступ и восстановить сбившееся дыхание. Чего это я как барышня волнуюсь? Ждут меня на балу двенадцать кавалеров, на которых я из окошечка на чердачке уже несколько лет поглядываю. Тьфу! Аж противно от самого себя стало. Переволновался от встречи с глиняными фигурками.

И это граф Сонин, наследник титула и фамилии. Ежели кто узнает, об этом греха не оберешься.

Я взялся за ключ, и голова вновь закружилась. Нет, тут что-то другое, дело не в скоморохах. Хотя, наверное, и в них тоже. Осознание того, что отец считает меня взрослым, что он доверяет мне секреты, было приятным, но лишь до того момента, как потребовало от меня каких-либо действий. От понимания, что он считает меня взрослым настолько, что готов доверить вещи, к которым даже горничной прикасаться запрещено, становилось страшно и сосало под ложечкой.

В этом все дело. Я взрослый. И я не очень-то хочу быть взрослым. Нет, я совсем не хочу! Можно я еще побуду ребенком. Мы так мило играли в куклы с Оленькой.

Передо мной дверь. В руках у меня ключ. Повернуть ключ, толкнуть дверь, и жизнь изменится, она не будет больше прежней. Я стану взрослым, полностью самостоятельным человеком. При этом все еще останусь ребенком и полностью зависимым от родителей. Это забавно. Это странно. Это...

— Глеб! — обеспокоенный голос Анастасии Павловны заставил меня перестать придумывать поводы потянуть время. — Глеб, с тобой все в порядке? Ты стоишь так уже минут десять.

Десять минут? Ого! Вот это нерешительность.

Не отрывая головы от двери, я повернулся в сторону гувернантки, кивнул ей, подмигнул.

— Все отлично, Анастасия Павловна. Все великолепно, спасибо за беспокойство. Задумался, как завтра взять у вас нашу не доигранную партию.

— Никак, Глеб Сергеевич, завтра сочельник.

— Ах, да! Карты под запретом. Спасибо! Вы разрешили все мои сомнения, — я сжал ключ, оторвался от двери, выпрямился. Повернувшись, широко улыбнулся гувернантке, кивнул ей. Поймал ответный кивок, ответную улыбку и, вздохнув, отпер дверь.

Их двенадцать. Они расположились над рабочим местом отца, они привыкли к его и только к его обществу и теперь смотрели на меня с неприязнью.

Меня это не остановило. И не могло. Теперь ничто не могло меня остановить. Я перешел границу и мне больше нечего терять.

Я прикрыл дверь, вставил в скважину ключ, так я точно буду знать где он, и вдруг отец решит запереться. Медленно, разглядывая скоморохов издали, решая, кто из них попадет ко мне в руки. Я точно знал, что по меньшей мере один станет моей игрушкой, пока не придет отец. И кажется они это понимали, мне показалось, что они стали меньше, словно сжались в ожидании.

Я остановился перед ними, но прежнюю ошибку не повторил, к креслу не прикоснулся, хотя его кожа, исходящий от подлокотников запах древесного лака и манили. Но больше них меня манили двенадцать скоморохов.

Вот один оперся на руку, выгнул тело, задрал ноги к верху, а на крохотном лице его, застыло издевательски веселое выражение, словно не он может переломится пополам. Вот другой согнув ноги, навис над лежащим на земле страусиным пером, он силится его поднять, но судя по выражению лица не слишком в том преуспевает. Вот третий, сидит закинув ногу на ногу, обхватив гитару, развернув ее струнами к себе, и, чуть склонив голову, смотрит на меня. И во взгляде его столько пренебрежения, столько превосходства и издевки, что хочется его схватить и со всей силы приложить об пол. Да так, чтоб на мелкие осколки.

Но я не схватил и не разбил его, я протянул руку и взял фигурку. Другую. В моих руках оказался скоморох, сидящий на камне и держащий на открытой ладони крохотный синий огонек. Я знал, как делается подобный фокус. Ничего сложного. Я мог получить такой огонь двумя способами. Магическим: спасибо происхождению и химическим: спасибо Анастасии Павловне, но я вряд ли бы смог добиться такого темного и насыщенного синего. Крохотные, не больше игольного ушка, сполохи пламени на ладони скомороха зачаровывали. И даже мысль о том, что раскрашивавший его художник мог и черный огонь сделать, не могла испортить впечатления.

Глина была теплой, словно живой, краска гладкой, глянцевой, блестящей. Я провел пальцем по серой рубахе, скользнул по колпаку, дотронулся до бубенчика на шапке. Мне показалось, что тот зазвенел, хотя я и знал, что это не так, но все же поднял скомороха к уху, прислушался. Ожидаемо ничего не услышал.

Держать в руках фигурку было приятно само по себе, гладить ее краску приятней вдвойне. Странным образом это расслабляло, неприятности отступали, становились незначительными. Словно фигурка и правда имела магическую силу.

Отец вошел с подносом в руках, едва я успел сесть в его рабочее кресло и поставить фигурку скомороха на письменную доску. Сам же положив голову на сцепленные на столе руки, разглядывал его. Услышав, как хлопнула дверь я встрепенулся, подскочил, испуганно уставился на отца.